Принятие неизбежного

Говорят, мир заканчивается с грохотом. Мой мир закончился оглушительным молчанием в телефонной трубке и короткими гудками, которые ритмично вбивали гвозди в крышку моего гроба. Я бродила по улицам нашего городка, и он казался мне декорацией к фильму, который давно сняли с проката. Те же мощеные переулки, те же аккуратные европейские домики, но всё это стало чужим. Каждое дерево, каждая скамейка у набережной кричали о Диего. Любовь — это отдельный, специально оборудованный круг ада. Огненный котел, в котором ты не просто сгораешь, а медленно плавишься, пока от тебя не останется одна лишь обугленная оболочка. «Я никого больше не встречу», — эта мысль билась в моей голове, как птица в клетке. — «Никто не посмотрит на меня так, как он. Никто не будет так смеяться. Всё, что было во мне живого, ушло вместе с ним». Я смотрела на счастливые парочки в уличных кафе под белыми зонтами. Они смеялись, кормили друг друга мороженым, держались за руки. Я чувствовала к ним жгучую, черную ненависть. Мне хотелось подойти и прокричать им в лица, что всё это ложь, что завтра их так же растопчут. Как они могут улыбаться, когда мое солнце погасло? Неужели они не видят, что небо над этим городом треснуло пополам? Для меня больше не существовало будущего. Только серое «вчера», которое я прокручивала в памяти, как заезженную пленку. Память издевательски подсовывала мне кадры, от которых хотелось выть. Наш нелепый, детский предлог для встреч — «пойти покормить уличную кошку». Мы оба знали, что кошке плевать на наши консервы, но это был единственный способ сбежать от всех и просто коснуться друг друга плечами. Мы сидели на нашей скамейке у подъезда до глубокой ночи, считая звезды над острыми крышами панелек. Воздух пах нагретым бетоном и майской сиренью. Родители обрывали телефоны, орали в трубку, обещали запереть нас на замок, но ничего не могли поделать с этим стихийным бедствием. Мы были в своем коконе, где время замирало. И теперь всё это — мусор. Пепел. Грязь на моих кедах. Я любила его и ненавидела одновременно. Ненавидела за то, что он так легко вычеркнул меня. За то, что он предпочел свой «уют» моему огню. «Они друг друга ненавидели, но это была лучшая ненависть в их жизни» — эта фраза, когда-то казавшаяся верхом романтики, теперь выжигала мне внутренности. И тогда в моей голове, одурманенной этой ядовитой смесью боли и злости, созрел план. Жестокий? Да. Единственно верный? В тот момент — безусловно. Я решила стереть себя с лица земли. Не чтобы уйти от боли, а чтобы стать его вечной тенью. Я хотела, чтобы моя смерть стала для Диего приговором без права на обжалование. Я представляла, как он узнает об этом. Как его «идеальный мир» рухнет. Я хотела, чтобы он до конца своих дней просыпался в холодном поту, видя мое лицо. Чтобы он жил с осознанием того, что он — мой палач. Чтобы он просто сдох от ненависти к самому себе. «Ты хотел спокойствия? Получай тишину кладбища», — шептала я себе под нос, сжимая кулаки в карманах черных шорт. С опухшими от слез глазами, с размазанными стрелками, я превратилась в живой призрак. Ноги сами несли меня к небольшому магазину на окраине нашего бетонного района. Я шла за лезвием. Я шла мимо той самой рампы, где впервые увидела его в мае. Вспомнила нашу дурацкую встречу с шаурмой, когда Диего бросил своего друга Джорджа, чтобы проводить меня до дома. Как мы молчали тогда, боясь спугнуть зарождающееся «что-то». Как Жора кричал нам вслед: «Не напугай девочку!». Я купила пачку лезвий. Продавщица даже не посмотрела на меня — в этом городе всем было плевать. Я вышла на улицу, сжимая упаковку. Холод металла через ткань шорт придавал мне сил. Это была моя страховка. С этим лезвием в кармане я пришла на вечеринку в старый лофт. Шумная толпа, вспышки неоновых ламп, запах электронных сигарет — всё это казалось мне пляской на костях. Я стояла в углу, чувствуя металл у бедра. — Элис, ты чего такая бледная? — крикнул кто-то, но я лишь качнула головой. Я направилась в сторону ванной комнаты. «Сейчас», — подумала я, закрывая щеколду. — «Пусть он узнает об этом прямо здесь. Пусть этот праздник навсегда пропахнет моей кровью». Я смотрела в мутное зеркало. Хрупкая девчонка в футболке с черепом. Пальцы дрожали, когда я доставала лезвие. Я уже приставила холодный край к запястью... В этот момент в дверь яростно затарабанили. — Элис! Открывай, черт возьми! Я знаю, что ты там! — голос Мисти прорезал шум. Она словно почувствовала. Мисти не уходила, она била в дверь ногами, пока я, окончательно сломавшись, не повернула замок. Она влетела внутрь, увидела лезвие в моих руках и просто вцепилась в меня мертвой хваткой. — Ты что, совсем с ума сошла?! Из-за этого кудрявого идиота?! Он не стоит ни одной твоей слезы, Элис! Ни одной капли крови! Она вырвала металл из моих пальцев и швырнула его прочь. Потом трясла меня за плечи, пока я не разрыдалась в голос, сползая по холодной стене. Весь мой «героический» план рассыпался. — Он хочет тишины? Мы устроим ему такой шум, что он оглохнет! — Мисти вытирала мои слезы рукавом. — Ты не умрешь ради него. Ты заставишь его смотреть, как ты живешь без него. Я вышла на балкон лофта, глотая ночной воздух. Ненависть во мне не исчезла, она просто трансформировалась. Я больше не хотела умирать. Я хотела, чтобы он видел каждое мое движение, каждое новое фото. Завтра я начну играть в «Торг». Завтра появится Маркус. А сегодня я просто буду дышать. Назло ему.