Voices in my life

Конкретно эта глава писалась под трек 3racha — 42

      Феликс слегка запаниковал от полученного предложения записать песню именно сейчас. Разве не слишком быстро? Он поднял взгляд на Чанбина и попытался по его глазам определить — пошутил он или настроен всерьёз. Ответ был очевиден, потому что глаза Со снова были живыми. А такое случалось только тогда, когда он думал о музыке. Эти прекрасные живые глаза заставили Ликса в один момент забыть о волнении. — Как пожелаешь, — легко согласился он, немного приближаясь к соседу, но всё же оставаясь на достаточном расстоянии. После он добавил ещё одну фразу в силу новой привычки — нещадного флирта: — Я весь твой, пользуйся когда угодно.       Феликс весело рассмеялся, когда Чанбин резко отвернулся, демонстрируя всё так же очаровательно краснеющие уши. Кажется, Ли пора смириться с тем, что он в какой-то мере садист. Смущать парня и ловить кайф с его смятения и душевных терзаний — его новая мания. Со, быстро взяв себя в руки, решительно повернулся к соседу лицом и первым вошёл в комнатку студии.       Феликс уже был в этой комнате и всю её, само собой, облапал. Студия была довольно маленькой, поэтому двум людям, один из которых тактильный маньяк, а у другого — фобия прикосновений, здесь было крайне неуютно. Они уселись на максимально возможном расстроянии друг от друга, буквально вжимаясь в противоположные стены комнаты. Феликс тут же принялся пробегать подушечками пальцев по тетради с лирикой Чанбина, вчитываясь в рукописные строки и забывая дышать. Такие глубокие мысли и сильные слова — вызывали душевный трепет. Насколько же крут его сосед на самом деле? — Сначала я дам тебе послушать другие песни. Собираюсь выпустить последний альбом на свою годовщину дебюта. До этого я записал и выпустил восемь альбомов, этот станет девятым, поэтому хочу, чтобы в альбоме было девять треков. Семь — уже полностью готовы. Я записывал каждый трек с разными людьми. Есть песня с Уджином, есть с Бан Чаном. Есть песня с Чонином, школьником, страдающим раздвоением личности. С Ли Минхо, бариста у которого мания величия. С абсолютно нормальным Хёнджином, моделью, которого я встретил в больнице, когда тот приходил навестить свою маму. С Сынмином, о котором я не знаю ничего, кроме его имени и голоса. И с единственным человеком, связанным с музыкой — моим одногруппником, Джисоном. Каждый из них — обладает уникальным голосом, который западал мне в душу. Мне пришлось сильно напрячься, чтобы суметь подойти к ним и, разъяснив всё, попросить о записи. Даже не знаю, почему все они в итоге соглашались. Наверное, они просто идиоты в тайне мечтающие о том, чтобы их похитили и расчленили… — Чанбин говорил быстро, всё с тем же живым блеском в глазах. Он даже неосознанно улыбался, так что бедный Феликс едва успевал глотать слюнки и цепляться пальцами за стол и стену, чтобы не кинуться к бедолаге. — Это потому, что ты милый, — всё же дал другой ответ Феликс, с нетерпением ожидая, когда же уши Со снова слегка порозовеют. К его восторгу, долго ждать не пришлось. — Ты, пожалуй, больший идиот, чем все они вместе взятыми, — показушно пробурчал Бин, под заливистый смех соседа. — Ладно, давай не отвлекаться. — Легко вернулся к деловому тону продюсер. — Я почти закончил свой сольный трек, который раньше планировал сделать заглавным. Но сейчас передумал, потому что песня, которую мы запишем вместе — подойдёт для этого больше.       Теперь уже пришло время Феликсу краснеть под пристальным взглядом Со. Ликс успел уяснить, насколько музыка и голоса важны для Бина. И то, что он хочет сделать ИХ совместную песню главной в, возможно, своём последнем альбоме… Разве это не вторая крупная победа Феликса? Это же равносильно признанию в любви, нет? Ладно, не важно. Сейчас Ли попытался сосредоточиться на том, что слышал, потому что Чанбин начал один за другим проигрывать для него свои уже записанные песни. И они были чертовски хороши. Настолько, что у Феликса начали подрагивать не только пальцы, но и всё тело целиком. Каждый бит, каждое слово, проникая в уши, попадало прямиком в кровь. В каждую клеточку тела. Заполняли собой и делали счастливым, несмотря на то, что текста иногда были довольно мрачными, а иногда и просто тяжёлыми. — Мне больше всего понравился седьмой трек. С Бан Чаном, — после прослушивания, откровенно отозвался Феликс. — В этом треке очень много тепла и надежды. Тебе подходят и такие песни тоже.       Чанбин сделал вид, словно слегка обиделся, но только сделал вид. Потому что на данный момент он был готов признать песню записанную с Чаном — лучшим созданным им треком. Но это только пока не готовы последние два трека. Потому что в них он собирается вложить всего себя. Всю свою жизнь. Так что он молча включил ещё сырой трек своей сольной песни.       Феликс напрягся как только услышал первые звуки мелодии. Обычно, музыка Чанбина громкая и быстрая, поэтому тихий мелодичный проигрыш заставил его напрячься. Следом за мелодией, послышался такой же тихий полушёпот Чанбина: «Я задумался о своей жизни» — и Феликс вздрогнул всем телом, тут же вцепившись пальцами, почти до хруста, в собственные колени, причиняя физическую боль самому себе. Его взгляд застыл, вперившись в глаза Со. «Будет ли лучше, если я умру?» — теперь дрогнули только губы и ресницы парня. Глаза жгли наворачивающиеся слёзы. Так вот какой он. Сольный последний трек Со Чанбина? «Но прежде, чем погрузиться в вечный сон, Я хочу найти что-то новое в кромешной тьме. Я задумался о своей жизни. Будет ли лучше мне умереть? (Суицид) Но прежде, чем…»       Чанбину пришлось остановить музыку, потому что из глаз Феликса нещадно, словно из прорванной плотины, одна за другой начали падать крупные слезинки. Ликс сидел неподвижно, как статуя. Он всё также смотрел прямо в глаза Чанбину и абсолютно беззвучно плакал. У Со случился, кажется, микросердечный приступ. Что. Ему. Делать? — По-подожди, п-прекрати плакать, — пару раз заикнувшись, рассеяно произнёс Со, подпихивая в сторону парня бумажные салфетки и не представляя, что вообще нужно сделать ещё. Второй раз за неделю, два разных человека плакали из-за того, что он, Чанбин, откровенно делился своими мыслями и планами. Но с Уджином всё было совсем иначе. Он тоже не знал куда себя деть, чувствовал себя виноватым, но… Сейчас ему было чертовски больно смотреть на то, как Феликс, наконец-то отмирая, уже ревёт в голос, закрывая лицо руками и громко всхлипывая. — Не будет лучше, — сквозь всхлипы произнёс Ликс, словно отвечая на лирику песни и тут же, отнимая ладони от лица, снова ловит его взгляд и уже без слёз, с уверенностью повторяет: — Не будет.       Ни Чанбин, ни Феликс даже не успели осознать того, что произошло и когда. Чанбин в какой-то момент просто оказался рядом с Ликсом и аккуратно опустил ладонь на его волосы, словно пытаясь погладить того по волосам и успокоить. Они простояли так всего пару секунд, которые им понадобились для осознания того, что только что произошло. Глаза обоих, следя друг за другом, почти что синхронно увеличивались в размере от шока. По лицу Феликса снова заскользили новые слезинки, только теперь не от боли, а от счастья. А ещё через секунду они оба шарахнулись друг от друга в разные стороны. И если Бин просто вылетел из студии, прижимая ладони ко рту в попытке унять рвотные позывы и скрылся в ванной, то Феликс смачно впечатался в стену, а потом ещё и больно стукнулся о стол, когда отшатнулся от стены. И хотя ему было чертовски больно и он начинал плакать за минуту уже в третий раз, теперь уже не от моральной боли, не от счастья, а от банальной физической боли, — он всё же умудрялся при этом улыбаться как дебил, прижимая свои ладони в волосам, где несколько секунд тому назад была рука Чанбина.       Ребятам понадобилось полчаса на то, чтобы успокоиться и вновь встретиться в гостиной. Сейчас они сидели в креслах, сверля друг друга взглядами, но делали это абсолютно молча. Первым, спустя ещё минут десять, нарушил тишину Чанбин: — Та песня не так уж и плоха. Она не о желании сдохнуть, а о долгих поисках себя и желании оставить что-то после… Поэтому, — он нервно сглотнул, словно к его горлу снова подступала рвота, — не плачь больше, когда услышишь её. А ещё лучше — просто больше не плачь. Мне это не понравилось. — Звучит так, словно ты уже полностью в меня влюблён, — нараспев протянул самодовольный Феликс, явно поняв, что парень не хочет обсуждать то касание и приняв это. Правда ухмылялся Ли недолго, потому что взгляд Бина оставался спокойным и серьёзным, и даже уши у него не покраснели. Нерешительно он переспросил: — Ты, что, серьёзно что ли, в меня?.. — Пока что — нет, но, кажется, обязательно вскоре — да, — Чанбину далось это признание удивительно легко. Потому что правда. Но его всё же волновал ответ на один вопрос: — А ты?       Феликс словно удар поддых получил. Он прикрыл глаза, прижимая ладони к груди. А ведь и правда. А что он? Чанбин понравился ему с первого взгляда. Нет, не так. Он понравился ему с первого описания Уджина. Но… Влюблённость и симпатия — разные вещи. Он пришёл сюда просто помочь. Может ли это чувство в его груди означать лишь то, что ему действительно хочется помочь этому, практически незнакомому, парню? Ликс максимально прислушался к своим собственным чувствам. А после, не спеша открыл глаза, тут же встречаясь взглядом с терпеливо ждущим ответа Чанбином, и, глубоко вздохнув, ярко улыбается ему, уверено отвечая: — Не подумай, что я легкомысленный или несерьёзен, но, кажется, я — уже да.       И Феликс рассмеялся, увидев как Бин поспешно прячет в собственных ладонях до неприличия непривычную для его лица глупую улыбку. Они оба понимали, что ситуация странная. Что их отношения практически невозможны. А ещё понимали, что тратить время на глупости типа стеснения и неуверенность в их случае — глупо. Потому что, когда находясь за пределами нормального социума ты встречаешь кого-то, кто тянется к тебе и сам — непозволительная роскошь делать вид, словно не замечаешь этого или это тебе неприятно.       Парни так и просидели в их гостиной до самого утра. Они о многом успели поговорить. Обсудить их вкусы, жизни, предпочтения. Они открыли друг другу свои самые тёмные страхи и самые несбыточные мечты. И с рассветом, когда парни перебрались на кухню, где Чанбин принялся готовить для них завтрак, осознали, что несмотря ни на что, приложат максимум усилий для того, чтобы получить шанс испытать что-то новое для себя. — Прежде, чем мы пойдём к Бану и Киму, думаю, мне нужно рассказать тебе кое-что ещё, — после завтрака, задумчиво произнёс Чанбин, рассматривая веснушчатое лицо напротив. — Это история о том, как я заработал свою фобию. Уджин же, полагаю, не рассказывал подробностей? — Н-нет, — заикнувшись, подтвердил его догадку Феликс, тут же крепко переплетая собственные пальцы друг с другом. Он вполне себе догадывался о том, что за историю сейчас услышит. Парень не мог заставить себя смотреть в глаза Чанбину, ему уже хотелось снова заплакать, хотя он ещё и слова не услышал. — Думаю, ты и сам прекрасно догадываешься… — невесело улыбнувшись, прокомментировал поведение парня Чанбин. — Не хочешь этого слышать? Противно? — Не хочу слышать этого потому, что тогда буду знать, насколько тебе было больно. Не хочу слышать этого потому, что боюсь, что потом и сам буду бояться прикоснуться к тебе, чтобы не причинять тебе больше боли. Но, — Феликс резко поднял голову, вновь уверенно заглядывая в глаза напротив и решительно мягко улыбаясь, — с другой стороны, я хочу разделить твою боль. Я пойму и приму всё, что ты скажешь. И мы вместе попытаемся это пережить. — Ты говоришь прям как Чан, когда тот разливается об Уджине, — слегка подколол довольный его ответом Бин, а затем, понизив голос, попросил: — Только прошу тебя, не плачь. Попытайся не плакать. От твоих слёз мне будет больнее, чем от этих воспоминаний. — Получив согласный кивок, Бин тут же начал рассказ, чтобы побыстрее с ним покончить. — Первый раз меня изнасиловал мужик моей матери, когда мне было восемь. Если честно, он мне нравился. Я ему доверял. У него был очень приятный голос, до ужаса похожий на голос Бан Чана. Поэтому, я был довольно сильно шокирован тем, что он сделал. Думаю, само изнасилование играло для меня меньшую роль, потому что после этого человека, на протяжении ещё полутора лет, с завидной регулярностью по мою душу приходили и другие. Но их я совершенно не помню. Было мерзко, неприятно и больно, но это не было чем-то таким, чего я не мог пережить. И сейчас, и даже тогда, я отгораживался от того, что происходило с моим телом. Казалось, словно я просто наблюдаю за всем со стороны, а боль в теле — не моя. Чужая. Только годам к четырнадцати, когда всё это осталось позади, я начал осознавать, что это всё действительно происходило именно со мной. Тогда же и появилась болезнь.       В глазах Феликса всё же вновь заблестели слёзы, хотя он и сдержал их. Пальцы нещадно дрожали, даже будучи сжатыми в кулаки. В голове Ликса само собой всплыло то, о чём говорил Бин. Феликс Ли вообще очень сочувствующий и сопереживающий по своей натуре человек, поэтому ему правда было больно от этого максимально укороченного рассказа. А ещё, сбылось главное его опасение. — Я… — Феликсу пришлось прокашляться, чтобы его голос перестал дрожать и исчез ком стоящий у самого горла, — как мне теперь не чувствовать себя мудаком? Я так сильно хочу прикоснуться к тебе. Даже после этого рассказа. Теперь даже ещё больше хочу это сделать. Прости меня. — Не извиняйся. Потому что я рассказал тебе всё это не для того, чтобы отвадить от себя, — голос и улыбка Чанбина казались несуразно мягкими. Они так не вписывались в его образ, что Феликс едва удержался от внезапно подкатившего к губам смешка. — Я просто хочу, чтобы ты знал о том, что было в моём прошлом и как тяжело будет справиться с его последствиями. Я правда ХОЧУ, чтобы ты был первым человеком, который коснётся меня за последние шесть лет моей жизни. Тебя пугает это? — Размечтался, — снова тянет губы в пошловатой улыбке Феликс, не забыв пройтись по всё ещё не зажившим ранкам языком. — Тогда пойдём попросим помощи у двух неуравновешенных, психически и физически зависимых друг от друга придурков, которые умело прикидываются нашими врачами и сумеют понять нас и помочь, как никто другой, — тут же поднимаясь на ноги и начиная откровенно ржать над собственной шуточкой, предложил Чанбин, первым покидая их квартиру.

***

— Вы… Что?! — в глазах Бана плясали черти, когда их с Уджином подопечные, заявились к ним с утра пораньше и вывалили им на головы информацию о том, что они, видите ли, хотят быть парой. — Пошутить с утра пораньше решили, придурки? Сейчас только семь, я не в настроении. Пошли вон. Ауч.       Уджин, которому надоела грубость своего парня по отношению к его любимым деткам, отвесил тому мощнейший подзатыльник, тем самым буквально впечатывая бедолагу в стену, тут же комментируя: — Это не шутка и смеяться тут не над чем, Чан. Прекрати, ребята серьёзны, — в его голосе можно было уловить лёгкий упрёк и, кажется, угрозу жестокой расправы, так что Чана «проняло» и он предпочёл умолкнуть. — Мы понимаем, что это внезапно. К тому же ещё и сложно будет чудовищно. Но мы очень хотим попробовать, — Феликс тут же повис на шее Уджина и принялся активно строить щенячьи глазки. — Однако, мы понимаем и то, что без вашего вмешательства — нам ничего не светит, — так же проходя в квартиру и закрывая за собой дверь, подхватывает речь Ликса Бин, параллельно устраиваясь в дальнем углу комнаты, подальше ото всех. — Да, мы согласны на всё что угодно. Терапию, медикаментозное лечение, да хоть шокотерапию, лишь бы притупить наши симптомы… — Ты хотел сказать «чанбиновы симптомы»? — снова влез в разговор всё ещё недовольный Бан Чан. По утрам он всегда вреднючий. — Ведь основная проблема для отношений — его болезнь, а не твоя. — Нет, — весомо произнёс Феликс, расправляя плечи и выпячивая грудь, словно собирался толкнуть самую важную в своей жизни речь, — я сказал именно то, что хотел сказать. Я хочу уметь сдерживаться. Не хочу причинять дискомфорт и излишне действовать ему на нервы, даже когда он сможет спокойно относиться к моим прикосновениям. Мы оба должны постараться. Поэтому нам обоим нужна ваша помощь… — Вы знакомы только сутки, аллё! — всё же не выдержав, едва ли не проорал Чан, и Уджин, коротко попросив извинить их, цапнул своего мужчину за ухо и потащил его, как нашкодившего щенка, за собой в спальню. — Что ты устроил? — когда пара осталась наедине, Ким отпустил ухо парня, уселся на их кровати и смерил Бана холодным взглядом. — Ты что ли поддерживаешь их затею? — Чан растерянно уставился на Уджина и, поняв, что, да, парень поддерживает их, страдальчески закатил глаза, поясняя: — Чанбин же ещё даже не до конца отбросил идею о суициде. Уже не говоря о том, что с его болезнью, даже если начать активное лечение сейчас, они смогут более менее спокойно касаться друг друга не ранее, чем через полгода и то если сильно повезёт. И я, так и быть, промолчу о том, что знакомы они будут только через час как сутки. А теперь ещё раз повторю. Ты серьёзно собираешься поддержать их?       Внезапно Уджин улыбнулся и слегка прищурился, выдавая высшую степень своей хитрожопости, которую обычно старается не показывать. Он не спешил с ответом, заставляя Бан Чана слегка расслабиться и присесть рядом с ним на кровати. Затем он повернулся лицом к своему парню, аккуратно опустил ладонь ему на шею и, заглядывая в глаза, произнёс: — Только не говори, что ослеп и не видел, настолько сияли глаза у Чанбина. Раньше у него такой взгляд появлялся только во время работы над музыкой, хотя, в последнее время, даже в это время он оставался безжизненным. Люди с такими глазами — не суицидничают. Он нашёл то, что искал. Нашел смысл, то, чего у него никогда раньше не было. Феликс зацепил его, и Чанбин не сорвётся. А об остальных пунктах твоего недовольства, — Уджин примолк, чтобы улучить момент и, склонившись к Бану, невесомо скользнуть губами по его щеке и оставить лёгкий поцелуй на дрогнувших губах, а затем продолжил говорить уже в чановы губы: — то напомни-ка мне кое-что. На какой день после нашего знакомства ты признался мне в любви?       Бан Чан возмущённо охнул. Это был удар ниже пояса. Нечестная игра. Его мозг лихорадочно метался между желанием немедленно углубить дразнящий невесомый поцелуй и желанием всё же отстоять свою точку зрения. Конечно же, он понимал, что уже проиграл этот спор. Но игра ему нравилась, поэтому он продолжил её на условиях Уджина. — Через два дня, — наконец-то отозвался Чан, слегка склоняя голову, чтобы касаться губ парня было удобнее. Так же невесомо целуя его, прихватывая его губы своими. — И сколько прошло времени, прежде, чем я принял тебя? — Ким продолжал игру, слегка прикрыв глаза и чувственно проводя кончиками пальцев по шее Бана. — Несколько часов, — усмехнувшись своим воспоминаниям, нелепому признанию и ещё более нелепому согласию Уджина на их отношения, ответил Чан, тут же поднимая свои ладони к лицу любимого и удерживая его, чтобы не вывернулся, всё же углубил поцелуй. — А через сколько я разрешил тебе прикоснуться к себе? — после минутного поцелуя, когда Уджин отстранился, он продолжил некое подобие допроса. — М-м? Взять за руку — через месяц. Поцеловать — через полгода. А сексом мы занялись только через три года, — продолжал самодовольно улыбаться Бан Чан. Ему и правда можно было гордиться собой. Он был крайне терпелив и осторожен. Он не спугнул лучшего в его жизни человека и теперь до конца дней своих будет пожинать сладкие плоды своей усердной работы. — А ты помнишь, почему я так долго сомневался и не решался ни на что серьёзное с тобой? — Потому что когда мы встретились, я был помолвлен и никогда до этого даже не задумывался о том, что парни могут быть сексуально привлекательны.       Кажется, эти воспоминания всё же слегка задевали их. По крайней мере Уджина. Потому что он резким движением перекинул ногу через колени Чана, тут же присаживаясь и с силой вжимаясь в его тело, медленно проводя губами от мочки чанова уха ниже к шее, и продолжая игру: — Ты же любил её, верно? Свою невесту. — Любил, — с выдохом отозвался Бан Чан, точно зная, что последует за этим словом. И ведь не ошибся. Уджин от души цапнул его за чувствительную кожу шеи, но сейчас, в таком положении, это только возбуждало ещё сильнее. Так что Бан неспешно провёл руками по спине Кима, опуская их к бёдрам и вжимая в себя тело любимого ещё сильнее. Если честно, он уже совершенно забыл с чего вообще начался разговор. Забыл, собственно, и о том, что за дверью их ждали подопечные.       Но стоило Бан Чану убрать руки с уджиновых бёдер, чтобы попытаться стащить с того футболку, как сам Уджин, победно усмехнувшись, плавным движением скатился с его колен и тут же спихнул бедолагу с кровати на пол, заставляя прийти в себя. — А теперь вернёмся к основной теме, пожалуй, — как ни в чём не бывало, предложил он. — Сука, — очень тихо разочарованно проскулил в коврик у кровати Бан Чан, всё ещё валяясь в той позе, в какой упал — лицом в пол, жопа к верху. — Что сказал? — ласково поинтересовался Ким, отвешивая под любимый зад мощнейший поджопник. — Согласен, говорю, — тут же протянул Чан, принимая сидячее положение, чтобы не отхватить повторно. — Умничка, — довольно произнёс Джин, ласково потрепав парня по волосам. — А теперь объясни, чем наши отношения отличались в самом начале от того, что сейчас есть у Чанбина и Феликса?       И Бан Чан всерьёз призадумался. В Уджина он втрескался по самые гланды с первого взгляда. Он просто взял и перевернул весь чанов мир одной улыбкой и скромным «Рад познакомиться. Давай будем друзьями?». Помех для близости — было преогромнейшее множество. Начиная с невесты и семьи Бан Чана, заканчивая банальной неготовностью Уджина для пробы секса между ними. Ему просто нечего возразить, но для сохранения остатков гордости, всё же пытается: — Мы — это совсем другое. Ты стал смыслом моей жизни в первый момент твоего появления в ней… — Как и Феликс для Чанбина. Ради человека, который для тебя является чем-то меньшим, чем смыслом жизни — не передумывают суицидничать, — легко парировал выпад Уджин. И Бан Чану оставалось только принять поражение. А вот Ким, призадумавшись, произнёс: — Я тут впервые задумался о том, что ты как-то уж слишком на мне помешан. Не замечал этого? — Только сейчас дошло? — посмеиваясь поинтересовался Бан, приподнимаясь на коленях и даря любимому нежный поцелуй в щёку. — Даже Чанбин уже заметил и посоветовал мне сходить к врачу. — А что? Это идея, — тоже начиная посмеиваться, поддакнул Джин, притягивая парня за шею к себе поближе, чтобы в этот раз самостоятельно поцеловать его. — Может и тебя попробуем вылечить методом «клин клином»? Отдам тебе всего себя. Без остатка. Впущу тебя в каждый миллиметрик души. Авось тебе надоест, ты от меня устанешь и уйдёшь? — Ты уже и так всё это сделал, так что можешь даже не надеяться, — сладко протянул Бан Чан, поднимаясь на ноги и за руку потянул на себя Джина, чтобы тот тоже поднялся. — Откуда тебе знать? Может быть я оставил что-то только для себя? — лукаво подмигнув, поинтересовался Ким. — Потому, что каждая клеточка твоего тела, с того самого момента как наши взгляды встретились впервые — принадлежит мне, — всё так же сладко протянул Чан, подняв ладонь Уджина к своему лицу и медленно целуя подушечки его пальцев. — Потому, что ты плохой актёр, и я знаю, что ты любишь меня так же ненормально сильно, как и я тебя. — Пожалуй, Чанбин был прав, когда советовал тебе сходить к врачу, — попытался было отшутиться Уджин, чтобы скрыть своё смущение. Ему очень трудно давались признания и слова о любви, поэтому он крайне редко говорил это Чану. Но Бан был абсолютно прав. Их помешательство друг на друге — абсолютно взаимная «болезнь».       В итоге, парни вспомнили о подопечных лишь спустя ещё минут десять. Когда они вернулись в гостиную, то застали умилительную картину: жутко покрасневшие ребятки упорно пялились в разные стороны. Услышав их шаги ребятки тут же перевели на парочку слегка укоризненные взгляды, но быстро простили им это лёгкое издевательство, потому что оба врача сразу же принялись обсуждать планы для интенсивного лечения, составлять графики сеансов и даже перебирать возможные медикаменты, которые могли пригодиться.

***

      Всё оказалось почти так же сложно, как и казалось с самого начала. С того момента, как ребята стали жить вместе, прошла всего неделя. За это время, конечно же, их отношения не слишком изменились. Они продолжали очень много времени проводить вместе. Говорили, готовили и даже сочиняли заглавную песню для альбома Чанбина вместе. Но пока что, ни у Феликса, ни у Чанбина никаких изменений в ментальном здоровье не произошло. Пока… — Мне нравятся твои серьги, — однажды вечером довольно внезапно произнёс Чанбин. Он долго пялился на Ликса, рассматривая серебряные украшения в его ушах. Он уже давно подумывал сделать себе проколы, но всегда откладывал это, потому что… Ну зачем оно ему было?       Феликс рассеянно прервал чтение и провёл пальцами по своим мочкам, ощупывая серьги. Он любил носить довольно броские украшения, так что серьги были действительно великолепны. — Спасибо, я рад, что тебе нравится. — Проколешь мне уши? — выдаёт очередную внезапность Бин, всем своим видом показывая, что, фактически, это не вопрос, а приказ. У Феликса глаза на лоб полезли. Как ни крути, им придётся быть рядом и касаться друг друга. — Т-ты уверен? — облизнув пухлые губы, с трепетом переспросил Ликс, прилагая максимум усилий, чтобы усидеть на жопе смирно, а не ринуться рыскать по квартире в поисках иглы, ваты, спирта и яблока.       Однако стоило Со утвердительно кивнуть, как Ли тут же стартовал на небывалой скорости с диванчика сначала к себе в комнату, судя по звукам, он там попереворачивал всё вверх дном. Потом в комнату Чанбина, её, очевидно, постигла та же участь. А затем на кухню и в ванную. Последним двум, кажется, повезло больше всего, потому что там парень находил искомое быстро. Всё это время Чанбин громко ржал сидя в кресле.       Буквально через пару минут, запыхавшийся, но счастливый Ликс, вернулся в гостиную и свалил на журнальный столик свою добычу: чистое полотенце, баночку спирта, вату, швейный набор игл, яблоко, ручку и пару своих старых серёжек, которые он носил после того как только сделал пирсинг. Подготовив всё, Феликс ещё раз перепроверил наличие всего нужного и прикрыл глаза на пару мгновений, собираясь с мыслями. После, он жестом подозвал к себе Чанбина, указывая на диван, намекая, что там будет удобнее. — Нет, давай просто стоя, — поднимаясь и подходя на расстояние вытянутой руки, предложил Бин, останавливаясь рядом. Слишком близко, но он сильнее сжимает кулаки, унимая дрожь. — Сделай это как можно быстрее. — Конечно, — решительно кивнув, парень быстро обработал спиртом свои руки, иглу и серьги. — Тогда доверишься мне и не будем ставить метки, а сразу уколем? — Ну, если сделаешь меня совсем уродом — то тебе же хуже, ведь это тебе меня потом любить, так что давай колоть сразу, — Со героически держался, пытаясь казаться спокойным и даже предпринимал попытки отшучиваться.       Однако, колени его всё же предательски дрогнули, когда Феликс поднялся на ноги с тихим: «прости меня», быстрым движением занёс одной рукой за ухо Бина яблоко, прижимая его с той стороны к мочке уха, а другой рукой, немного примерившись, шлепком вогнал иглу в мочку уха. На максимально возможной скорости убрал яблоко и иглу, обработал свежий прокол и сразу же аккуратно вдел в него гвоздик, фиксируя серьгу зажимчиком. Всё это он делал даже не дыша и боясь взглянуть в лицо Чанбина. Потому что он бы наверное умер, если бы увидел, что его Бини больно или плохо. Когда первый прокол был готов, Феликс сразу же отскочил подальше от Со, чтобы дать передышку и самому себе, и парню. — Ты чего так суетишься? — со смешком поинтересовался Бин, его правда чудовищно забавляло поведение парня. Это было настолько чертовски мило, что он даже не успел занервничать и искусать собственные губы. — Ты в порядке? — недоверчиво спросил Ликс, наконец-то решаясь взглянуть на своего парня. — Прикосновений минимум, прокол не болючий, а ты ужасно милый. Так что я жить буду. Второе ухо, — снова практически отдал приказ Со и Ли с довольной улыбкой поспешил исполнить его.       Второй прокол был сделан по той же схеме. Правда Ликс случайно мазнул пальцами по щеке Бина, когда заносил иглу для прокола и тот дёрнулся, из-за чего дырочка появилась немного не там, где должна была, а Чанбин всё же удрал на встречу с фарфоровым другом, чтобы вывернуть в него всю свою душу. Серьгу потом он вдел сам, отказавшись от другого прокола, заявив, что и так вышло клёво.       Уджин, узнав историю появления слегка асимметричных проколов в ушах подопечного, был крайне доволен. Ему нравилось, что парни тянулись друг к другу и безоговорочно доверяли друг дружке. А Бан Чан ласково прозвал своего подопечного «рукожоп, которому он в жизни не доверит собственные уши или уши Уджина». В тот же вечер, как только Бан вырубился, Ким позвонил Феликсу и пригласил его к ним с иглой и яблоком. Так что утром, к ужасу Чана, в его ушах обнаружились маленькие серьги. Ужас правда испарился, когда такие же парные серёжки обнаружились и у Уджина.

***

      Ещё через несколько дней Чанбин завершил запись музыки для их трека и поспешил оповестить Ликса о том, что сегодня они наконец-то закончат запись. Они оба были в огромном предвкушении. Почему-то запись совместной песни казалась чем-то безумно важным, личным, интимным. Всё шло очень хорошо. Голос Феликса был действительно запредельно сексуальным, так что Бин не единожды залипал, выпадая из реальности и несколько раз позволил себе небольшую шалость — специально отбраковывал партии, заставляя Ликса делать перезапись.       Когда запись была окончена и парни покинули студию, расположившись на кухне, Феликс, хитро улыбаясь, протянул к Чанбину открытую ладонь, напоминая тому о том, что тот обещал хотя бы попробовать взять Ликса за руку. Со и сам хотел это сделать. Он. Правда. Хотел. Но, увы, стоило ему подойти достаточно близко, поднести свою руку к ладони парня… Вот, казалось, между ними оставалось всего несколько сантиметров, и… Чанбин дрогнул и поспешно отступил сразу на пару шагов назад. — Прости, — коротко бросил он, отворачиваясь. Ему правда было жаль. Очень жаль. — Не извиняйся, Бинни, — ласково протянул Феликс соблазнительным низким полушепотом. От его голоса по телу Со промчался целый ураган мурашек. — Знаешь, — Чанбин резковато обернулся и, сглотнув, решил кое в чём признаться: — я чувствую тебя. Без прикосновений. Твой голос… Он, проникая в уши, забирается в каждую клеточку моего тела. Не думаю, что это будет утешением для тебя, но… — Это больше, чем утешение для меня, — нежно улыбаясь, счастливо проинформировал Ли. — Постепенно я тоже научился чувствовать тебя без прикосновений. Мне так же нравится твой голос, как и тебе мой. Если раньше, я не понимал, что в голосе может так привлекать, то теперь отлично всё понял. — Отлично, если мы останемся психами, то у нас всегда может быть секс по телефону, — не выдержав, всё же вставил дежурную тупую шутейку Бин, а Ликс, как всегда, от души рассмеялся над ней. Потому что он всегда смеётся над его шутками. Даже самыми тупыми. — Раз уже речь зашла в такое русло, — смех Феликса оборвался как-то подозрительно внезапно, вместо него появилась хитрая ухмылочка и опасный взгляд. — То расскажи-ка мне, друг сердечный, кое-что. Ты… трогаешь себя? — Феликс Ли спрашивающий меня о том, дрочу ли я — самое милое создание на Земле, — начиная угорать, констатировал Чанбин, откровенно смеясь над обиженной и смущённой моськой парня. Однако, он не собирался игнорировать прямой вопрос. Так что, когда вдоволь насмеялся, ответил: — Последние двадцать лет — подобное меня не интересовало, — и Феликс моментально приуныл, хотя это он зря, ведь Бин ещё не договорил. — Но что если я признаюсь, что вчера в душе… — он замолчал, красноречиво дёрнув бровями. — Ты делал это, думая обо мне? — с придыханием задал крайне интересующий его вопрос Ликс. Само собой, он был уверен в ответе. Просто очень хотел услышать это. Чанбин не заставил его долго ждать: — О, да, детка. — Боже, — Феликс резко прикрыл собственный рот, потому что только что с его губ сорвался сладкий полустон, — я, кажется, готов кончить уже от одной мысли об этом. — Поздравляю, ты извращенец, — ободряюще произнёс Бин, стараясь не спалиться на том, что когда Ликс простонал — едва и сам удержался от того же. Голос Феликса был сам по себе сексуальным. А его стоны… Это уже другой уровень. Запредельный. — Что именно ты себе представлял? — Ли снова сглотнул. Он реально возбудился и теперь не хотел прекращать откровенный разговор. — Что нам нужно притормозить. Потому, что я хочу тебя, Феликс. Хочу настолько, что готов на стену лезть. Поэтому прекрати меня дразнить.       А Феликс, словно издеваясь, снова стонет от его откровенности. Да ещё и голову назад откидывает, проводя пальцами по собственной шее и снова, падла, стонет. А Чанбину хочется пойти накачаться какой-нибудь дрянью и трахнуться с ним, и похер если после этого ему станет ещё хуже. Но… Как там говорил Бан Чан? «Я был терпелив. Стойко переносил всё и терпел три года. Зато теперь буду всю свою жизнь пожинать сладкие плоды за свою усердную работу». Да, это звучит неплохо. Так что Бин прикрывает глаза, собирается с мыслями и силами, а затем идёт готовить для них ужин, мысленно молясь о том, чтобы ему самому не пришлось реально терпеть это всё ещё три года иначе суициднуться сейчас — вполне себе неплохая идея.