Душевная Болезнь

— Никита Владимирович? Чем могу быть полезен? Взъерошенные кудрявые пряди, пахнущие некрепкими сигаретами, неопрятно спадали на лоб. Никита пришёл к отцу Артёма, пожилому психиатру, и был настроен как никогда решительно. — Вот, полюбуйтесь, — на тяжелый дубовый стол упала невесомая бумажка. — Нашёл это у Кости под подушкой. Пожилой доктор надвинул очки на переносицу и скользнул глазами по неровным строчкам, написанным от руки. Еле заметный запах выцветших роз из сада около психиатрической больницы проник прямо в его дыхательные пути. — Не понимаю причину вашей чрезмерной взволнованности. Обычная записка. Возможно, Костя возомнил себе, что влюбился в кого-то, — доктор тепло улыбнулся, — не будем ему мешать. — Не будем мешать? — тонкие ноздри Никиты вздрогнули. — Это написал не Костя. Вы хоть представляете, кто автор письма? — Никита Владимирович, — пожилой доктор устало вздохнул, — давайте не будем играть в угадайку. — Не узнаёте почерк? Это письмо написал ваш сын. У него отношения с психически больным юношей. Деревянная дверь с грохотом захлопнулась, оставив озадаченного врача и странную записку наедине. *** Артём с детства знал, что любая привязанность плохо заканчивается. В детстве у него умер попугайчик, которого он любил больше всего на свете — с тех пор он никогда больше не заведёт себе питомца. Но с парнем, который живёт на втором этаже психиатрической больницы, не всё так просто. Возможно, Костя без него справлялся, но Артём без Кости — нет. — Да, пап? Ты что-то хотел? Мне не совсем удобно разговаривать, — Артём потирал полусонные глаза и пытался выкарабкаться из очередного сна, в котором он шептал парню с красной розой за ухом всё самое горькое и всё самое нежное. Но Артём всегда просыпается до того, как он приходит в сон. — Езжай ко мне в больницу. Сейчас же. И бросил трубку. Отец Артёма был озадачен. Он решил пока что не делать поспешных выводов на показаниях одного лишь странного кудрявого врача. Интересно, почему его так задела эта ситуация, он же в ней совсем не замешан? Артём толкнул скрипящие ворота психиатрической больницы, в которой не бывал вот уже целый месяц. Или два. Или полгода? Он не помнит. Заброшенный сад около психиатрической больницы тоже ничего не помнил. Вместо снежных и тёмно-красных роз здесь цвело целое поле нарциссов, покачивающих своими золотистыми головками в такт музыки ветра. Артём не обращал внимания. Не обращал внимания. Не обращал. Он не забыл. Он никогда не забудет. — Мы расстанемся. Неизбежно. Фатально. Наконец-то расстанемся, — Артём топтал солнечные цветы, выкрикивая обрывки глупых фраз, и никак не мог решиться хоть мельком взглянуть на крыльцо больницы, боясь ненароком вспомнить всё то, что все эти дни безуспешно пытался забыть. В тот момент ему казалось, что он падает куда-то вниз и никак не может остановиться, ухватиться за что-то, что должно его спасти. Кажется, он уже в аду. Его лучшие годы хуже смертной казни. Артём уже и забыл, зачем пришёл сюда. Собирались тучи. Такие же угрожающие и чёрно-серые, как глаза кое-какого юноши в одну сладостно-горькую лунную ночь. Не произносить имя. Не произносить в мыслях, вслух, никак. Не произносить. Пустился тяжёлый ливень. Артём плакал намного больше, чем улыбался — разве можно это назвать любовью? — Не нужно! Прекрати! Остановись! — Артём орал во всё горло, рвал на себе волосы и одежду, раздирал своё кукольное лицо в кровь. Он сходил с ума. Тяжело не иметь кожи в толстокожем царстве. Заплаканный парень упал на землю прямо посреди целого поля нарциссов. — Убей меня потом, но только не сейчас, — он сорвал цветок и сжал его в кулаке так сильно, что костяшки его пальцев побледнели, а на мокрый асфальт тихо полетели золотистые лепестки. — Сейчас. В тот день было так холодно. До дрожи. Артём выбежал из насмехающегося сада психиатрической больницы. Не возвращаться сюда. Никогда! В его тесной однокомнатной квартире пахло дешевым виски и пылью. Сколько бы он не отрицал, в глубине души он осознавал: всё, что с ним случилось, он заслужил. Зачем он приходил к психбольному парню? Во всём мире полно таких же серых глаз и вьющихся чёрных волос. Острых ключиц и тёплого голоса, порой срывающегося на шёпот или отчаянный крик. Во всём мире полно. Но Артём влюбился в шизофреника. Эта больная Любовь убила его. На что только не согласится человек ради удовлетворения этой чёртовой Любви. Мой дорогой читатель, если бы они с Костей играли в карты, дураком был бы именно Артём. Внезапно воротник его водолазки стал удушающе узким. Артём схватил вспотевшей рукой искусанный карандаш и мятую бумажку. За окном плясала молния. «Я видел тебя сегодня во сне. Я поцеловал тебя прямо в твоё чертово лицо. Удивительно» Нет, не то. Артём нахмурился и зачеркнул только что написанные строчки. «Мои письма никогда не доходят до тебя, и теперь, обещаю, я перестану их слать. Я бы хотел сказать тебе всё, но я не успеваю дотянуться до тебя каждый раз, когда ты приходишь в мои сны» И в конце дописал: «Я так хотел тебя спасти. В итоге я понял, что сам я тот еще пропащий» Артём подошёл к окну и открыл его настежь. Как же приятно ощущать запах свободы. Свободы, которую он утратил. Посредине комнаты прямо под люстрой одиноко стояла деревянная табуретка, будто кто-то специально её туда поставил. Взгляд Артёма упал на неё. Он всё решил. Он поставил ногу на стул. Потом другую. Коснулся рукой верёвки. Он всё решил. Из открытого окна бушующей грозе было видно, как на толстой верёвке размеренно шатается мужской силуэт, похожий на высохшую розу. Назойливый сквозняк решительно захлопнул окно, чтобы любопытная гроза ничего больше не увидела. — Да где же ты, чёрт бы тебя побрал, — пожилой психотерапевт названивал своему мёртвому сыну и заметно нервничал. Через полчаса он уже стоял возле дверей его квартиры. Дверь оказалась открытой. Мой дорогой читатель, представляешь ли ты, что чувствует отец, видя посиневшую шею своего сына, висящего на верёвке под люстрой? Представляешь ли ты? Надеюсь, что нет. Руки Артёма уже были холоднее самого знойного февраля. На столе лежала мятая записка, мокрая из-за горячих юношеских слёз, и окурки дешёвых сигарет. *** — Никита Владимирович, Вы не посмеете, — тихо произнёс пожилой психотерапевт и слепо опустил свои опухшие грустные глаза. — Костя должен знать. Он должен! Именно ему были посвящены последние минуты жизни Вашего сына. Он бы хотел, чтобы Костя знал! — из карих глаз брызнули слёзы. — Я сделаю всё, чтобы Вас уволили, если больной узнает о суициде моего сына. Никита одним движением сорвал с себя белый халат и выбежал из кабинета, где пахло дезраствором и болью. *** — Костя? Черноволосый парень сидел на подоконнике и читал скороговорку, которую он не мог выучить уже полтора года. Он безразлично глянул на кудрявого доктора и начал снова проговаривать глупый стишок: «Четыре черненьких, чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж. Четыре черненьких, чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж». — Костя, послушай меня, пожалуйста. Я пришёл по поводу Артёма, — Никита сжал бледные кулаки и посмотрел Косте прямо в глаза. — Какого ещё Артёма? — юноша не поднимал взгляд. — Ну... Твоего... Твоего парня. В общем, ты только не нервничай, тебе нельзя. Его больше нет с нами, — у Никиты как на зло выступили слёзы. — Я просто подумал, что ты хотел бы знать об этом. Вы любили друг друга. Я знаю. — Я не понимаю о чём ты, — Костя вопросительно поднял бровь. — У меня не было парня никогда, это что шутка? Вы тут все насмехаетесь надо мной или что? — Как же... — Никита подбежал к окну и распахнул его, надеясь показать Косте красные розы, которые он когда-то отобрал у Артёма, но увидел в саду лишь золотистые очерки нарциссов. — Этого не может быть... — Закрой окно, — Костя поморщился, — мне дует. — Ну а шоколад? — Никита оглянулся в поисках обёртки. — Ты помнишь как Артём носил тебе шоколад? А сигареты? Помнишь? — Я не курю, и сладкое вредит здоровью, — Костя всем своим видом показывал недовольство и недоумение. — Можешь выйти наконец-то? Я читаю. И не приставай ко мне больше со своими выдумками! Никита медленно попятился и тихо прикрыл дверь. Неужели всё это из-за него? Что если бы он не забрал как-то у Артёма шоколад и цветы, и всё было бы хорошо? Что если Артём был бы жив? В его голове крутилась та глупая скороговорка. Четыре черненьких, чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж. Четыре черненьких, чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж. Ещё совсем недавно Никита мечтал избавиться от этого невысокого кареглазого юноши, а теперь жалеет об этих мечтах больше всего на свете. Он достал свой телефон и взял билет на поезд в первый попавшийся город. Плевать куда. Главное быстрее отсюда. Никита — это перегоревшая лампочка. Вначале он осветил собою всё пространство, ослепив всех вокруг. А потом он потух. Так же внезапно, как и засветился. Затем он просто пропадёт, так же просто, как выкручивают ненужную лампочку и выбрасывают в мусорный бак. Мой дорогой читатель, эта грустная история никогда и нигде не будет напечатана. Ты никогда не расскажешь её своим внукам. Ты забудешь об этой истории уже через месяц. Ты не вспомнишь какого цвета глаза Артёма и какие сигареты любил Костя. Но, пожалуйста, пообещай мне. Не болей людьми. Всегда думай, прежде чем делать. Молчи, если знаешь, что позже раскаешься. Живи. И перестань так отчаянно любить. И ещё. Пообещай мне ничего не обещать. Пообещаешь?