Истории, рассказанные на чердаке.

Смерть приходит в белом. Это не крик – мучительный громкий полувсхлип - полустон женщины, и я уже не понимаю – я тону, теряю себя в нахлынувших ощущениях, потоками слез стекаю по ее коже, бешеным ураганом крови, разрывающим сердце, проношусь по телу… Последний узел, невыносимый комок боли и вины развязан, и я чувствую ее горечь, силу, страсть, облегчение, сумасшедшую радость и слепую ненависть – все это проходит сквозь меня единым стремительным ударом ножа, зажатого в мертвенно бледной руке. И в ослепительной застывшей в глазах белизне все, что мне остается – это отчаяние. Потому что я не успею ее остановить. Черт побери, я не успею. - Передай это моему мужу, колдун, когда встретишь его в аду! *** - Я не медиум и не экстрасенс, Али. Я не лечу наложением рук, не заряжаю воду, не снимаю порчу, не умею призвать дух умершего, и вообще никаких призраков, гномов, эльфов и прочих магических существ никогда не встречал. Но я живу в чудесном необъятном прекраснейшем из миров, потому что вижу людей, и это немало, действительно не мало. Я смотрю в лицо чужой боли и не отвожу глаз. Я смотрю на них, таких обычных, таких разных и одинаковых, таких удивительно прекрасных. Я чувствую, как сквозь меня проходит их боль, отчаяние и гнев. Вместе с ними я переживаю насилие со стороны других, но не позволяю себе им сочувствовать, я принимаю их жестокость, но не позволяю себе ненавидеть. Я вбираю в себя их слабость и мучительный стыд, вину и нежелание ее признать. Я принимаю их такими, какие они есть. Не позволяю себе судить их, потому что так никому ничем не помочь. А я хочу помогать. И мне это удается. Солнце безнадежно путается в густой копне его волос, смущенно алеет от моего пристального взгляда, с каждой секундой краснеет все больше, придавая рыжим волосам оттенок адского пламени, грозя поджарить меня изнутри, тогда как летний зной и без того уже расплавил снаружи. Изжарюсь заживо, счастливый дурак, продавший душу за клок волос и немыслимой красоты спокойствие и волю, которыми пронизана каждая черточка обычного, в сущности, несимпатичного лица. И за голос. Глубокий бархатный баритон, наполняющий мою голову восхитительной ересью. - … И говорю ей, что ее погибший сын стоит рядом, что ему больно видеть ее страдания, он не сердится и давно простил все, что она сделала. Привожу конкретные ее действия и фразы, о которых знали только он и она, прощаю простыми словами, потому что точно знаю - именно это она хотела бы от него услышать. И, смятенная, она верит каждому моему слову. Все, что ей сейчас надо – знать, что она не виновна в гибели сына. Знать, что Он не считает ее виновной. И я говорю это. И, впервые за много лет, ей становится легче. - Но никакого погибшего сына рядом нет? - Именно так. Все, что мне дано – гремучая смесь чужих образов и эмоций, разрывающих на части мое сознание. С детства против воли я вижу самые яркие события из жизни каждого проходящего мимо человека, и молюсь только о том, чтобы никогда в едином порыве не узреть их путь целиком. Потому что от такого наплыва чувств меня разорвет. Зато сконцентрировавшись на конкретном человеке, беседуя с ним, его вниманием упрочняя нашу связь, я умею как клубок, пока он рядом, виток за витком, узел за узлом распутывать нить его жизни, вместе с ним возрождая в памяти самые светлые события, вскрывая тайники боли и горя. С годами, до мелочей анализируя реакцию людей на каждое мое слово, я не просто осознал насколько важно то, что я вижу, но и то, что я говорю, какими словами я говорю - постепенно я научился облекать образы и эмоции в те фразы, которые человек желал бы услышать. Странный незнакомец, на протяжении нескольких дней тенью ходивший за мной по городу, добившийся, наконец, моего внимания, прерывает свои пространные речи. Опускается на траву, прикрывает глаза, и вид имеет мечтательный. И когда снова начинает говорить, слова его, кажется, адресованы вовсе не мне, а огромному куполу неба над нашей головой. - Душа каждого человека пронизана любовью. Реальной и воображаемой, обретенной и неизведанной. В истории наших чувств ключ к нашему характеру и судьбе. С тупым упорством человек снова и снова пытается побороть данную ему реальность при помощи воображаемого прошлого, желая отменить зло и утолить свое горе. Но в глубине души сам себе не верит. В глубине души он знает, он все помнит, и он чувствует, как боль прорывается снова и снова. Но посмотреть ей в глаза он не в силах. И тогда я беру его за руку. И вот, вдвоем, не зная, что ожидает нас за каждым следующим шагом, наощупь мы бредем сквозь чащу его противоречивых переживаний и воспоминаний. И выходим к свету. - Все это звучит, конечно, очень красиво. Но на практике перед тобой предстает жалкое существо, погрязшее в собственной трусости и подлости, не находящее в себе сил ни исправить содеянное зло, ни принять его и смириться. Или же несчастная жертва, слабая и сломленная от своего маленького, эгоистичного, ничего не стоящего горюшка, неспособная подняться над своей бедой и жить дальше. И вы идете дорогой любви. Вся эта сопливая романтика против воли раздражает и вызывает волну иронии, но вместе с тем ее наивность и доброта очаровывает. - Ты берешься судить их, и напрасно. Они не такие, а в твоем яде, Али, твои собственные страхи и горечь. Нет больших и маленьких проблем: надуманное или настоящее горе, в каких бы масштабах не представало в глазах других людей, имеет реальную власть над душой конкретного человека и причиняет ему настоящие страдания – только это важно. Ты задумывался, насколько необходимо, чтобы тебя не судили, не навязывали собственных убеждений, взглядов на жизнь и шаблонов действий. Чтобы не рассказывали, что правильно, а что нет. Что должен ты испытывать, что важно, а что мелочь. А если эта мелочь изо дня в день выжигает тебя изнутри, а если она в каждом твоем ночном кошмаре, а если вся красота мира гаснет в твоих глазах! Что поможет тебе подняться? Чужое мнение, навязанная ничтожность, критика и презрение? Яд твоего голоса таит страх перед такими суждениями и людьми, потому что сам ты боишься услышать подобное в адрес своих проблем, потому что знаешь, что неизбежно им поверишь и эта вера тебя уничтожит. А между тем, как сильно нам хочется, чтобы кто-то посмотрел на мир не своими, а нашими глазами, увидел нас настоящих, принимал и не осуждал. Понимал, что в нашем прошлом нет ничего постыдного. - Ладно, волшебник, тебе виднее. Все индивидуальны, несчастны и нуждаются в помощи, а ты ловишь незнакомцев по улицам, пленяешь своей осведомленностью в вопросах их личной жизни, и без лишних церемоний удаляешься со своими жертвами в укромный уголок, дабы излечить их и избавить от страданий, - улыбаюсь, скрывая нарастающую тревогу. – Ну, давай, мы в укромном уголке. - Понимаю, чего ты ждешь. Но я не могу почувствовать твою боль, потому что самое яркое воспоминание, которое хранит твое тело – смерть. Твоя собственная смерть, Али. И знаешь, что самое удивительное? Тебе очень понравилось умирать. Ну, здравствуйте! - То есть ты хочешь сказать, что, при всем обилии моих жизненных впечатлений, истинное наслаждение я испытал умирая, и именно этот прекрасный миг абсолютного катарсиса не помню – как можно, прости, умереть и не заметить? И что же, клубочек моей жизни теперь размотан – дальше некуда? Тогда какого же хрена я сижу тут с тобой?! Живой. Я не стану говорить о том, что каждый раз, когда мне особенно плохо и необходимо восстановить силы воображение рисует перед мысленным взором ночной лес, черные стволы которого могучей кроной попирают свод неба. Там только сосны, огромные, далеко стоящие друг от друга, от чего пространство наполнено воздухом, и туман поднимается выше колен, а земля под ногами почти иллюзорна, и взглядом ее не коснуться. Я не стану говорить ему, как мне хорошо и спокойно в этом месте. И не стану думать сейчас о том, что наконец могу облечь в слова свои ощущения. Лес мертвый. Как в смоле, навсегда застывший в неподвижном прохладном воздухе. - Знаешь, я до усрачки люблю свою жизнь, и если ты сейчас захочешь мне сказать, что никакой смерти нет, а наша неотвратимая гибель – лишь нахлынувшие воспоминания о чем-то удивительном и свершившимся, то я все равно голосую за то, чтобы не вспоминать об этом «чуде» как можно дольше, и слово мое твердо. Самое ужасное, несмотря на совершеннейшую абсурдность происходящего, несмотря на весь мой внешний скепсис, ловлю себя на том, что возражаю ему с жаром и на полном серьезе. Потому что его слова незаметно просачиваются слишком глубоко, порождая в недрах души гул, имя которому – страх. Виктор, однако, смеется легко и беззаботно. В глазах этого психа искорки веселья и лукавства, а я понимаю, что пропал. Пропал, пленный его словами. Его безумием. - Я сам ничего не понимаю. И чертовски обожаю парадоксы. Мы пока поживем с ними бок о бок, просто держа твой клубок в руке. Ибо для того, чтобы ответить на твои вопросы, мне придется умереть, а к этому я не готов. Зато мне очень интересно к чему приведет такая наша связь, – и резко бьет по мне своим холодным тяжелым взглядом. - Ты веришь мне? - Охренеть!.. О Господи Боже Мой, Караул! Убери руку, немедленно убери!.. А, нет, верни обратно! Все, убирай!.. Да что это такое вообще?! Взгляды наши встречаются – равнодушные глаза животного и абсолютно круглые мои – реальность плывет, чтобы удержаться на поверхности крепко цепляюсь за дружеское плечо, от чего видение не пропадает, а ужас, замешанный на любопытстве, ползет по позвоночнику. - Виктор, что это? Ты же говорил, что никогда не видел ничего подобного! - Выходит, теперь вижу. Заботливо усаживает меня на теплый асфальт и отходит подальше. Видение пропадает. Ужас остается. Страх, потому что нечто внутри меня жаждет пойти следом за этим животным. - Ты.. ты чувствуешь, какой он? Ты чувствуешь этот холод, это смертельное равнодушие, эту тоску… Плечи мои подрагивают, а легкие немеют от чужого страдания. Нет ни понимания, ни смысла, ни сути, только ощущение… и лишь остатки здравого смысла подсказывают, что оно принадлежит не моему телу. - Боль мелодией ветра омывает все вокруг, я чувствую ее ежеминутно. Удивительно, что еще вчера мои прикосновения ничего не значили, а сегодня ладони жжет и ты замираешь, пораженный тем, что обычно чувствую только я. Но и я никогда прежде не видел подобного! - Ты псих, Виктор, ты псих! - Психом я был пару часов назад, когда лихорадочно цеплялся к прохожим с диким вопросом, видят ли они этого тощего лохматого пса. И знаешь что? Никто не видел. Если б не ты, я бы и сейчас полагал себя окончательно свихнувшимся. Как думаешь, откуда это животное? Из моего леса. - Слушай, но какой же это кромешный ужас, какая мучительная страшная способность тебе досталась. Если рядом с людьми ты каждый день чувствуешь то, что сейчас ощутил я, то как до сих пор не возненавидел человечество? - Потому что верю в каждого. Потому что человек способен подняться над своими бедами, потому что ни одно живое существо так остро и болезненно не влюблено в мир, в жизнь. Человек может и хочет бороться, я разделяю его боль, я веду его и поддерживаю, но остальное он делает сам, только он сам способен победить то, что его убивает. Я верю в них, верю даже тогда, когда, как сегодня, ничего не получается, когда я сам не в силах быть надежным крепким маяком. Я принимаю свое поражение и иду дальше, потому что если сломаюсь, то кто им поможет? Али, ты представить себе не можешь, как их много, как много … - Я думаю, больше всего на свете тебе хотелось бы ничего не знать и не чувствовать, а просто жить среди людей, не сгибаясь под тяжестью их проблем и невозможности помочь всем и сразу. Во взгляде его усталость. Ничего не говоря, он грустно улыбается и опускает голову. Мы молчим. Прислонившись к стене, я наблюдаю как постепенно ослиное упрямство и воля разглаживают черты его лица, как загораются в глазах искорки и теплая полуулыбка заставляет мое сердце сжиматься от странной нежности. - Я ведь вижу не только плохое. За секунды чужой победы над собой и обстоятельствами душу продать не жаль, а еще чудесней наблюдать за теми редкими незнакомцами, которые совсем не нуждаются в моей помощи. Я помню девочку Алису, - на секунду он замирает, а затем прикрывает глаза и.. - Девочка Алиса смело и открыто смотрит вперед. Алиса уже не малышка и давно не нуждается ни в кроликах с часами, ни в потайных ходах, потому что одним своим взглядом открывает в любой точке реальности окно в неведомое. Девочка Алиса не верит в боль, потому что она лишь одна из дверей, за которой прячется острое, болезненное прекрасное чудо. Одно из многих. Девочка Алиса давно уже не девочка, и совсем даже не Алиса, но какое значение имеют подобные формальности, когда чувства говорят об обратном. Чувства.. ее любовь к миру светла, ее любопытство безгранично, а фантазия давно уже настолько тесно переплелась с реальностью – кто возьмется теперь отличить одно от другого? Девочке Алисе не дано переступить тридцатилетний рубеж, и она прекрасно это знает. Но в руке ее зажат один особый ключ. Девочка Алиса знает, что смерти нет. Она просто готовится открыть новую дверь. И шагнуть за ее порог... А я знаю, Али, что смерть есть. Знаю, что она неотвратима. И, боже, как же мне страшно умирать! Слова срываются с языка и тяжелым камнем оседают в сознании. Не на этой ноте ты хотел закончить, друг мой, и я вижу, как тень досады скользит по твоему лицу. Ты морщишься и добавляешь совсем тихо: - Здесь душно. Какой иссушенный город. Улицам так не хватает влаги, как бы мне хотелось чувствовать воду в этом сухом пустынном ветре. И я срываюсь. Вскакиваю, хватаю его за запястья и всем своим существом пытаюсь передать тот заряд эмоций, которого ему так не хватает. Потому что… - … а ты, дурак, разве не чувствуешь, какая переменчивая нынче погода?! Этим летом над Москвой в одном шаге от неба кто-то неосторожно опрокинул огромный океан, и теперь не иссякающие потоки воды то и дело внезапно изливаются на наши очумелые головы, сбивая ритмы, отменяя привычный мир. Смотри, теперь наша прочная твердая земля, в которую мы упираемся нашими суждениями и мировоззрением - это самое дно океана, и мы стоим удивленные, застигнутые врасплох, принимающие на себя всю мощь волн, под немыслимым углом врезающихся в наше тело, стоим, попирая ногами улицы Столицы, чьи иссушенные солнцем кварталы не пахнут, Никогда не пахнут даже тенью реки, стоим, упираемся изо всех сил, чтобы не быть смытыми этим немыслимым потоком, стоим на тротуаре нашего затонувшего города, у первой ступени лестницы в небо, и смотрим вверх, потому что оттуда сквозь толщу воды на нас смотрят попеременно солнце и звезды, и кто-то немыслимо далекий склоняет голову, напряженно прислушиваясь - боясь поверить - к глубокому басу затонувшего колокола, и внутренний его взор уже скользит по широким каменным ступеням, переступая грань сказки, следуя тропами неизвестного, бесконечно несбыточного, бесконечно реального. Мы стоим, все еще стоим, боясь сделать шаг и потерять внезапно обретенную такую простую, но неизменно ускользающую истину: наша реальность не существует отдельно от нас, она лишь следствие нашей веры и нашего выбора. Ты тот, кто погибает от зноя и мечтает, как в притче, услышать зов подводного колокола, но, одновременно, сейчас здесь со мной ты часть затонувшего мира, потому что я открыл для тебя эти двери. И ты мне веришь. И правда, веришь. Стоишь весь мокрый, с отвисшей челюстью, а я начинаю ощущать, как по телу бьют тугие струи, потому что дождь действительно идет. Поднимаем голову к небу. И улыбаемся. - Пойдем домой, Али. Нужно переодеться в сухое. Сегодня я должен закончить с одной из своих клиенток, а после ты расскажешь мне, какой невиданной магией владеешь. Пойдем со мной, Али, мне от чего-то тревожно. А с тобой как будто бы немного легче. Пойдем, если не боишься снова почувствовать чью-то боль. Конечно же, я боюсь. Но пойду. *** - Передай это моему мужу, колдун, когда встретишь его в аду! Нож разрывает тело, и я понимаю, что сейчас она способна видеть лишь того человека, которому не смела перечить всю свою жизнь и продолжала бояться даже после того, как он умер. И сейчас она чувствует, что, наконец, победила. Что свободна. И в глазах ее благодарность. А в его – ужас. Дикий животный неконтролируемый ужас и столько боли, что можно подставить ладони и ощутить, как она изливается в них горячим кровавым потоком. И его не остановить. А мне остается отчаяние. Потому что я не успею даже сказать, что в этой ослепительной застывшей в глазах белизне ее рук все твои помыслы неожиданно становятся так очевидны. Чертов гордец, почему ты не сказал мне, что я не прав?! Почему я не увидел, что в твоей грустной улыбке таится одиночество. Нет, не отсутствия людей ты жаждешь, твоя любовь к ним невыразима, а самопожертвование желанно. Но как же тебе одиноко, как чертовски холодно от того, что в целом мире никто не в силах разделить твои собственные сомнения и страхи, борьбу с собой и другими, твои проигранные войны, горе и неуверенность. Никто не коснется твоих протянутых рук. Никто… И отчаяние отступает. … Кроме меня. То, на что я сейчас готов.. Господи, да я же знаю его лишь несколько дней! Целую вечность. И смотрю в полные боли глаза. И не отвожу взгляда. Потому что теперь точно знаю, что мне нужно сделать. Не понимаю, как, но уверен, что смогу. Пришло время размотать мой клубок. - Давай руку, Виктор. Я не знаю, что будет дальше, но я пройду это вместе с тобой. Я тебя проведу.