Stories Told and Untold

Кет — имя не настоящее. Девочка не пытается это скрыть, произносит его как насмешку, будто дает пощечину или плюет в лицо, а после этого тихо шепчет на ухо: «Ты никогда не узнаешь». Ласково, проникновенно и даже горячо, но на кончиках ее губ горит пламя Ада, оно не согревает, а калечит и уничтожает. В их общине называться не принято. Не только из соображений безопасности, — зачем скрывать тем, кого никогда не поймают? — но потому, что переступить порог обители могут лишь те, кто себя оставляет снаружи. Одежда сжигается в огне печи, украшения идут ко дну быстрого ручья с ледяной водой, отпечатки пальцев стирают острым серебряным ножиком. Долго, аккуратно, так, чтобы можно было привыкнуть к боли и не лить горькие слезы. Примерить тысячу лиц, при этом не оставив себе ни одного — вот чему здесь учат. И Кет прилежная ученица, ей это дается легко, в какой-то степени играючи. Может, дело в юном возрасте, может, в пепле и крови, что остались в прошлом, а может потому, что Добрый человек улыбается каждый раз, когда она приносит на алтарь Многоликого очередную жизнь. Способ убийства важен. Никакой грязи, никакой небрежности или излишней жестокости. Они не потрошители, всего лишь покорные слуги Его, и это единственное, что дается ей нелегко. Кет нет дела, во имя кого лить кровь, и она уж точно не может устоять от соблазна расправиться с насильником или торговцем наркотиками так, как ей кажется справедливым. Это создает определенные проблемы, это заставляет кровь кипеть, это вызывает всплеск удовольствия, и, возможно, возбуждения. — Своеволие, — Добрый Человек произносит это слово назидательным тоном, и долго смотрит в серые глаза Кет, будто надеется увидеть там раскаяние, — не то, чему я тебя учил. В приглушенном и теплом свете паба она кажется совсем ребенком, хотя он и знает, что идет десятый год с тех пор, как в ее ладони очутилась заветная монета. Девочке не подходит имя «Кет», и Добрый Человек с раздражением думает, что она так и не смогла присвоить его до конца. Да, черты ее лица смягчились, короткое платье едва прикрывает бедра, в бокале мартини с маленькой зеленой оливкой на дне. Она ловко подхватывает ее языком, не сводя с него игривого взгляда, но его обмануть невозможно. Девочка — не Кошка-Кет, волчья кровь в ее глазах, и, наверно, ее уже не вытравишь. — Он мертв, — пожимает плечами, сладко тянется и мягко скользит пальцами по его колкому подбородку. Доброму Человеку кажется, что он чувствует каждую вытравленную некогда извилину на их подушечках. — Какая разница как, если дело сделано? — Девочка знает разницу, — упрямится он, но противостоять ее напору с каждой секундой все сложнее, и это началось давно, так давно, что он и сам не понимает, в какой момент стал пытаться вспомнить имя, которое она ему назвала в другой жизни. — Это было справедливо. И я не девочка, — уголок тонких губ дергается в улыбке, и она склоняется ближе. — Тебе ли не знать? Добрый Человек верит в Многоликого бога и в то, что все в этом мире должно находиться в равновесии. Он знает, что правила нельзя нарушить, что они непреложны и непоколебимы, они сохраняют равновесие, а без равновесия грядет хаос. Но тогда почему он идет по коридору далеко за полночь? Почему его тело охватывает дрожь и трепет, когда он касается дверной ручки, что еще хранит тепло ее прикосновения? Зачем он входит в комнату и вдыхает глубоко, ощущая, как запах зимних роз и крови прожигает легкие? Что движет им, когда он касается ее лица, чувствуя острые скулы и влажность языка под пальцами? — Как тебя зовут, девочка? — спрашивает Якен Хгар, а на него из Тьмы смотрят тысячи лиц и вдвое больше глаз. — Ты никогда не узнаешь, — обещает Арья Старк, и губы ее на вкус оказываются такими же холодными, как первый снег.