Stories Told and Untold

В одну из ночей, когда их отряд мерзнет под ветхой крышей Последнего Очага, Джейме понимает, что с него хватит. Это осознание приходит к нему резко, будто обухом топора по голове и ровно в тот момент, когда жидкая мутная похлебка с трудом влезает ему в глотку. Приготовленная из Неведомый знает чего, от нее смердит так, что слезятся глаза, и этот запах отвратным образом напоминает ему о том, как воняла гниющая кожа вокруг его обрубленной кисти. Тяжело приходится всем. Вши, непонятно как выживавшие в такой мороз, эпидемии, недостаток еды, срамные болезни, драки, повальное пьянство, отсутствие мира среди командующих и вездесущие дикари — это было лишь малой частью проблем, с которыми они столкнулись с наступлением зимы. Не говоря уже о двух драконах, которых надо было чем-то кормить, о чем маленькая Таргариен, видимо, забыла. Хотя, тоже самое касалось и армии, которую она привела с собой из-за моря. Южной армии, неспособной сражаться в тяжелых доспехах и в условиях кромешной темноты. Джейме был в ответе за своих людей, за армию, которая пошла за ним, а не за Серсеей, и то, что происходило вокруг грызло его, вызывало смутное ощущение тревоги и навязчивые мысли. — Я всех подвел, — говорит он однажды ночью, когда они с Бриенной стоят в дозоре, и она, обессиленная, почти засыпает, припав плечом к ледяной стене. Тартская дева устает больше, чем кто-либо другой, потому что делает больше, все еще оставаясь и рыцарем, и женщиной. После того, как битва заканчивается, она присоединяется к септам, выхаживающим раненых или идет на полевую кухню. Джейме уже сбился со счета, сколько раз кричал на нее, обзывал тупой кобылой и высмеивал ее верность долгу: это не помогало. Бриенна поджимала губы, ее широкое лицо покрывалось красными пятнами и она, ссутулившись, уходила прочь от него. У Джейме сердце пропускало удар, и он начинал злиться на себя, а потом покорно шел за ней, мешаться под ногами у септ и кухарок, хотя, по чести сказать, годы давали о себе знать, и на утро он еле держался на ногах. Он не хочет, чтобы Бриенна забивала себе голову его мыслями, он не хочет, чтобы она услышала его тихое признание. Джейме всего лишь нужно, чтобы эти едкие слова растаяли в тепле ее молчаливого присутствия, этого было бы достаточно. Но она слышит. — Возможно, что это так, сир Джейме, — серьезно отвечает она, и облако пара, вырывающееся из ее рта, пахнет летней свежестью. — Да только, кто из нас не может сказать тоже самое о себе? Нет времени корить себя, только время, чтобы поступать правильно. У Цареубийцы на душе теплеет и вроде бы даже Зима становится чуть менее беспощадной. Всего на миг, на один ничтожный миг, когда на лице Тартсткой девы возникает улыбка, которая заставляет ее синие глаза светиться. А потом все становится как-то тускло и серо, будто из мира Джейме забрали что-то, что он по праву считал своим, но что это и куда оно ушло… Ланнистер не понимает. Такие же неприкаянные ублюдки, как он сам, вьются вокруг Бриенны в поисках разговора и утешения: Пес, рыжий одичалый, Бронн, Мормонт и хрен знает кто еще. Все они получают свою порцию доброты и участия, даже несмотря на то, что при любых других обстоятельствах подняли бы ее на смех. Джейме пытается ей это объяснить, кидает ей в лицо правду, будто шмоток грязи, но Бриенне все равно. И вот, в одну из ночей в Последнем Очаге, Джейме понимает, что с него хватит. — Что за оскал на твоей слащавой морде, милорд? — невинно интересуется Бронн, глядя как Ланнистер отпихивает от себя тарелку, провожая взглядом Бриенну и Пса, выходящих из зала на внешнюю стену в дозор. — Не пойти бы тебе нахрен? — рычит Хромой Лев, с невозможным грохотом поднимаясь из-за стола. В пекло эту войну, в пекло Зиму и в пекло рыцарскую честь, долг и прочую куртуазную муть. — Так куда собрался? — как ни в чем не бывало продолжает допытываться Бронн. — Неужели до тебя наконец дошло, что не стоит отпускать свою бабу со всякими обгорелыми мудаками ворковать в ночи и метели? Холод, знаешь ли, заставляет людей хотеть греться. А какой способ лучше, чем… С Джейме не просто хватит, он сыт по горло всеми этими ужимками и косыми взглядами. Ему надоели эти вечно брюзжащие и прикасающиеся к женщине уроды, ему действует на нервы даже то, что они дышат где-то поблизости. И вроде бы по этой проклятой земле он ходит достаточно, чтобы отличить дружбу от любви, любовь от одержимости, но, оказалось, что в этом Цареубийца полный профан. — Рот закрой, — красноречие отказывает Джейме, хотя хочется обматерить ухмыляющегося Бронна с головы до ног, громко и при всех. Но в памяти Ланнистера возникает один эпизод, и тут же становится понятно, что иногда бывают ситуации, когда слова не нужны. — Она нужна тебе? — спросили у него как-то давно в Харренхоле. — Иди и возьми. Он так и сделал. И сделает так снова, потому что, Семеро ему свидетели, с Джейме хватит.