Stories Told and Untold

Бриенне видятся зеленые холмы, покрытые мхом скалы, у подножия которых плещется сапфировая вода. Сквозь нее можно разглядеть идеально отполированную гальку: в детстве она любила собирать самые красивые камешки в карманы платьев, отчего там всегда были дырки. Когда Роннет Коннингтон приехал на Тарт просить ее руки, но отдал ей розу со словами, что это все, на что она может рассчитывать, тяжелые камешки порвали тонкий лен платья, и они с громким звуком упали на пыльную дорогу между ними. Тогда жених спросил, не утопиться ли она собиралась, увидев свое отражение в воде. Бриенна лишь промолчала, плотно сжав пухлые губы и не вымолвила ни словечка, даже позже, когда септа Роэлла заставила ее задрать подол ненавистного платья и встать на красивую разноцветную гальку коленками. Бриенне снится отец. Гордый, высокий, седовласый, со звездными глазами, грубыми и сильными руками, которые обхватывают ее легко, будто ей все еще десять лет. Ей слышится его голос, прорывающийся через пьяный хохот и гомон похабных песен. Отец говорит, что гордится ею, и Бриенна глубоко вдыхает во сне, надеясь почувствовать солено-сладкий аромат Тартского воздуха, но чувствует лишь зловоние пота, стали, крови и звериных шкур. Север совсем не похож на Штормовые земли. Ни запахом, ни характером людей, ни суровыми ликами, вырезанными на чардревах. И даже во сне ей не забыть, как далеко она ушла от дома, следуя за долгом, честью, клятвами и… — Ради Старых и Новых богов, женщина, мы празднуем великую победу, а ты тут храпишь! — Бриенна морщится, не желая открывать глаза и возвращаться с Тарта в Винтерфелл, но узкая кровать проседает под тяжестью постороннего веса, а ее нога соскальзывает. Босую ступню обжигает леденящий холод каменного пола, она едва слышно шипит, открывая глаза, и тут же заливается краской. Изрядно выпивший Джейме криво ухмыляется, стягивая с себя перепачканные грязью сапоги, а потом и кожаный дублет, и в комнате мгновенно становится холоднее. И жарче. Бриенна закутывается в шкуры почти с головой, чувствуя собственное бешеное сердцебиение, не желая даже спрашивать, что Джейме Ланнистер забыл в ее каморке, почему он раздевается, и от чего его львиная ухмылка вызывает в ней странные эмоции, которые должны были быть давно похоронены. — Женщина, спишь? — вдруг хрипло интересуется Джейме, склоняя голову и прищуривая один глаз. Его золотая рука поблескивает в свете затухающего камина, и внезапно Бриенна чувствует прилив раздражения. — Я бы хотела, — бурчит она. — Но не могу, пока вы здесь. — Значит, у меня для тебя плохие новости, женщина, — Ланнистер ухмыляется, и кривой изгиб его губ ничуть не напоминает ту презрительную линию, которую принял рот Роннета Коннигтона, когда галька посыпалась из ее карманов на землю. — Пес изрядно напился, празднуя то, что не сгорел и не замерз, — он тихо ругается себе под нос, явно копируя слова Клигана, вызывая у Бриенны легкую улыбку. — Теперь наша комната не пригодна для сна. И хоть Бронн сумел отрубиться в луже… — Вы можете пойти к Поду, — говорит Бриенна тем тоном, которым пыталась избавиться от него в бане Харренхола, и почему-то Джейме от этого становится тошно. Он смотрит на нее. Долго и пристально, прищурив свой один глаз, зеленый словно поросль мха на елях, что растут у самой Стены. Он смотрит на нее, и Бриенне хочется ответить ему не менее смелым взглядом, но она чувствует огонь, жажду и вязкую влажность на языке, и перед ее взором предстает вытянутое лицо септы Роэллы. Они говорят так, чтобы добиться милостей от вашего лорда-отца. Ищите правду в зеркале, а не на мужских устах. — Я не хочу идти к Поду, женщина, — серьезно и тихо говорит Джейме Ланнистер. — Сегодня мы победили. Мы победили, хотя никто и подумать не мог, что это возможно. Я уезжал из Королевской гавани с мыслью о том, что отдам жизнь, пытаясь исполнить хоть одну клятву. Что, возможно, — Бриенна чувствует, как воздух застревает у нее в горле. Она чувствует Джейме. Всегда чувствовала, понимала, могла прочесть его мысли, — моя жизнь… Я обменяю ее на твою. Семеро, женщина! Не смотри на меня так. — Как? — еле слышно спрашивает она, прежде чем может остановиться. Она не должна спрашивать, не должна позволять ему находиться так близко, гораздо ближе, чем Поду или сиру Хайлу. Бриенна не рыцарь и не женщина, даже пройдя через все тяготы войны, через смерть, кровь, холод и тьму. Тартская дева все еще где-то посередине, между настоящей жизнью и мнимой смертью, и это заставляет ее задуматься: что делать теперь, когда сражения остались позади, и ей предстоит вернуться домой? — Будто не веришь мне, — лицо Джейме возникает перед ней внезапно. Он красив, так безбожно красив даже сейчас, еле живой от выпивки и усталости, покрытый шрамами и грязью, что Бриенне хочется выгнать его, отослать подальше, чтобы никогда не ощущать собственное уродство настолько остро. — Уйди, — шелестит она в ответ, сдавленно и жалко, совсем не как воин, и это доставляет ей еще большие страдания. Джейме медленно стягивает с себя рубаху, которую в пору бы сжечь, настолько она пропитана кровью, потом и землей, тянет угол медвежьей шкуры на себя, и покрывало внезапно легко выскальзывает из онемевших пальцев Бриенны. Ланнистер тут же ложится рядом, прижимая к себе Тартскую деву, которой хочется лишь рыдать. От счастья, от горя, от неизвестности. От счастливой определённости, которая слишком внезапно ворвалась в ее жизнь. — Мое место здесь, женщина, — шепчет Джейме, и Бриенна всхлипывает, чувствуя, как его борода колит ей лоб. Все еще сопротивляется, боится верить, что выжила. Боится признаться, что и не жила по-настоящему до этого момента. У Джейме вши, у Джейме под ребром глубокая рана, которая все еще кровоточит, от него пахнет костром, зверем, выпивкой, смертью, немытым телом и Севером. Он уже не совсем Лев, не совсем Ланнистер, не тот Цареубийца, чью жизнь доверила ей леди Кейтилин. И, тем не менее, это все еще ее Джейме. И этого должно быть достаточно. — Спи, Бриенна, — шепчет Джейме, едва ощутим скользя губами по ее виску. — Теперь у нас есть все время этого проклятого мира. Бриенне больше не важно, видятся ли ей зеленые холмы Тарта или суровые снега Винтерфелла. Она наконец-то вернулась домой.