Полумрак

За окном по-прежнему темно, а в комнате стало довольно холодно. Тэ, скорее всего, забыл закрыть окно, по-крайней мере, так ему казалось. Приоткрыв один глаз, он обнаружил, что Юнги уже не зарывается в его грудь и не греется теплом его тела. Тэ был одинок под одеялом, а Юнги лежал словно свернувшийся в комочек еж на краю кровати. Из-за этого казалось, словно он уменьшился в разы. Тэ улыбнулся сквозь сон, подумав, что Юнги оказался вредней, чем он предполагал. Юнги же вырвался из объятий не потому, что не хотел греться в таком приятном и уютном для него тепле, нет, его рабочая этика и принципы встали в позу. Его эмоции и чувства редко имели весомое значение, когда он принимал решение. Этот клиент не исключение. Юнги чувствовал, что обманывается, считая его лишь одним из многочисленных клиентов. Даже если и Юнги в душе метался и горел в огне сомнения, то его тело продолжало следовать привычкам. Тэ же был уверен лишь в одном, что он хочет Юнги у себя под боком… Под одеялом, у его сердца. Тэ еще не подозревал, но привязанность пускала в нем корни глубоко и основательно. Он перекатился по кровати, и Юнги вновь под его боком. Этот свернувшийся в клубок хрупкий паренек слегка подрагивал от холода, но стоило ему почувствовать тепло такого чужого, но и родного тела, он начал согреваться и ластится. Юнги прижимался спиной к Тэ, а Тэ вдыхал запах черных волос. —Ты ведь от Эллы, — прохрипел Юнги, все еще с закрытыми глазами. Он не хотел портить момент, но он должен был это прекратить. Эти иллюзии тепла и единства возможно прекрасны для молодого художника, но они губительной мощью воскрешают в Юнги, все то, что он пытался безвозвратно похоронить. —Угу, — промычал, вздыхая, Тэ. —Значит, ты знаешь об этике ее «работников». Я должен ублажать тебя физически и выполнять все самые грязные желания, которые не выполнит никто более. А не… —Разве наши ночи не извращение? —Разве что над остатками моей души. —Я хотел бы тебе сказать, что я хочу лишь обнимать тебя, но это далеко не так. — сказал Тэ, прижимая Юнги к себе еще ближе. Словно пытаясь впитать его всем телом и слиться с ним воедино. — Когда я рассказал Элле, что во мне умирает художник и, возможно, я больше никогда не возьму в руки кисть, она сказала, что у нее есть кое-кто, кто мог бы помочь мне с этим разобраться. Она нередко мне пыталась помочь и отправляла парочку своих «утешителей», но писать меня это не вдохновляло. Но в ту ночь, я думал, что уж точно не возьмусь за кисть. Все портреты были одинаковы и скучны, пейзажи серы и неинтересны. Прошлое затмевало настоящее и не давало мне вздохнуть. Однако, когда ты появился в легком желтоватом полумраке, меня зацепила твоя пустота… Я словно взглянул в знакомую бездну. Такую же темную и глубокую, полную историй, отражений чужих судеб и собственные скелеты, что выползают, пытаясь проглотить и тебя. — говорил Тэ медленно и размеренно, словно убаюкивая. —Пустота? — переспросил Юнги. Его пугала точность, с которой это слово описывало его состояние души и смысл существования. —Именно она… Твоя пустота трагически прекрасна. У Юнги было еще море вопросов, которые искали свои ответы. Однако, Тэ и Юнги не могли сопротивляться этому коварному уюту друг друга. После такой густой и вязкой темноты, комнату заполнили нежные лучики редкого декабрьского солнца. Они ласкали лицо Юнги и танцевали на ресничках хрупкого паренька. В нос пробирался запах свежей мяты. Слышался неловкий звон посуды в противоположной части квартиры. Юнги повернулся в сторону кухни. Тэ заваривал чай из свежей мяты. Он слегка обжёгся и выронил ложку с мёдом на пол. Но быстро спохватился и принялся стирать следы преступления, попутно чертыхаясь. Юнги позабавила эта картина, пусть его глаза все еще полузакрыты, но он все же ловит каждое неловкое движение величавого парня на кухне. —Доброе утро, — мягко сказал Тэ. Он взял чашки чая и побрел к Юнги. —Доброе, — ответил он приняв сидячее положение. Тэ же сел с краю у столика. Юнги уже дразнился чаем, но душ был ему необходим. Ему не хотелось смывать тепло уютной ночи, но принципы… черт бы их побрал. — Я могу воспользоваться твоей ванной? —Да, конечно. — ответил тот, слегка повернувшись. Юнги же лениво поднялся с кровати и шел, как можно грациозней. Фамильярность обстановки не давала ему права отбрасывать привычки выработанные опытом. Юнги с легкостью снял с себя не по размеру широкую пижаму. Он встал под горячую воду и бесконечный поток мыслей словно унесся вместе со стекающей водой в слив. — Я забыл оставить полотенце… — сказал Тэ, стоя напротив стеклянной затворки. Он любовался силуэтом хрупкого парня, нежно-розовые и бежевые оттенки, что виднелись сквозь пар, будоражили его воображение. Но внезапно стук капель и струй воды о кафель душевой прекратился. Из-за створки вышел Юнги, украшенный бриллиантами воды. Черные волосы липли на лицо, щеки, да и вся кожа была свекольно-красной. Юнги словно и не заметил прихода Тэ, он лишь приподнял бровь, глядя на него, взял у него из рук полотенце и принялся сушиться. —Спасибо за полотенце, —сказал Юнги, обвязав полотенце вокруг бедер. Тэ приковал взгляд к выпирающему бугорку и едва дышал. Слишком много пара - такое оправдание он для себя выдумал. Юнги не оставил это без внимания, —Лучше выйти, с непривычки может стать плохо. — сказал он, расценив поведение художника, как комплимент. Они вышли из ванной, Юнги слегка вздрогнул от смены температуры, а Тэ был немного обескуражен, вот перед ним идет причина его краткосрочного безумия, стоит лишь руку протянуть, и он мог бы купаться в океане удовольствий. Однако, Тэ, несмотря на все буйство его инстинктов и эмоций, он вовсе не хотел потерять собственный рассудок. Искушение и соблазн… Тэ боялся не только того, что он станет для Юнги просто клиентом, но и того, что он потеряет к нему интерес. Он плохо разбирал собственные чувства и желания, но всегда прислушивался к ним. Юнги сел за столик, и принялся потягивать заждавшийся его мятный чай. Юнги сидел с чашкой в руках, мирно попивая чай и глядя в окно. Умиротворенное лицо, легкая ухмылка и нежный румянец. С волос редкими каплями стекала вода, отбивая по столу ровный ритм. —Раз уж у меня в запасе еще четырнадцать часов… — Юнги устремил свой взор в карие глаза. Они были потеряны, но продолжали уверенно смотреть в ответ. — Я хочу, чтобы ты мне попозировал.—Юнги никак не ожидал, что на эту ночь, он из «мальчика» по вызову превратится в натурщика. Он уже хотел начать сомневаться, ведь можно просто вернуть деньги и дать деру, но любопытство и некая тяга к этому странному художнику заставили его послушно повиноваться желанию клиента и принять условия работы. Они допили чай, Тэ попутно давал какие-то наставления. Затем, Тэ начал готовить материалы для работы и словно потерял дар речи. Он увлеченно протирал грязные кисти не менее грязной тряпкой. Брови Тэ хмурились, сходились и расходились, рот приоткрывался, затем смыкался, казалось, он переставал дышать. Он все думал, как он хочет преподнести Юнги, в голове метались тысячи образов, но он не знал с чего начать и за какой зацепиться. Юнги же послушно сидел на своем месте, слегка подрагивал от холода и смотрел за хаотичными метаниями художника по комнате. Тэ с грохотом переставил мольберт ближе к кровати, так чтоб свет падал от окна. Он то отходил, то подходил сначала к мольберту, затем к кровати, сдвинул столик с чашками чая, царапая деревянный паркет. Юнги, сидя полуголый, едва понимал к чему готовится Тэ: к написанию портрета или к призыву сатаны. Тэ бегал, таская из-за дверей огромного шкафа в коридоре все свою атрибутику. Он хотел успеть, пока солнце еще высоко. Парень швырнул шаткий табурет на пол и разложил на него краски, кисти, щетки, мастихин, деревянную палитру. Затем долго смотрел на табурет, проверяя все ли на месте, а понимая, что что-то забыл, снова срывался с места. Тэ расставил последние штрихи, положив олифу и тряпку. Когда же его внимание пало на Юнги, он застал своего натурщика с открытым ртом и глазами, словно перед ним развернулся ураган. Юнги даже слышал всю эту какофонию звуков, шорохов, скрипов и запахов и не понимал, как в ту ночь, Тэ смог хотя бы сделать эскиз, не разбудив его всем этим оркестром. Тэ указал Юнги взглядом сесть ближе к окну, а сам подошел к полке позади себя. Он рылся в поисках своей формы, и, найдя то, что нужно, он скинул с себя чистую белую футболку и натянул серую, забрызганную красками рубашку. Юнги же наблюдал, как широкоплечий, поцелованный солнцем парень ловко застегивает пуговицы на широкой груди. Тэ уже начал выдавливать краски на палитру. Он смотрел то на Юнги, то в окно, то на палитру. Он тщательно подбирал цвета, перепроверял наличие своих принадлежностей. —Прими удобную для себя позу, я ее потом откорректирую. — сказал Тэ строго, не отрываясь от своего занятия. Юнги сел сгорбившись, подперев рукой подбородок. Тэ даже не посмотрел на него, — Смени позу. И сделай что-нибудь с полотенцем, — в каком-то полутрансе продолжил он. Юнги менял позы и не знал, куда девать конечности и полотенце. Когда же все приготовления были сделаны, Тэ подошел к Юнги вплотную. Его взгляд был абсолютно бездушен. Его темно-карие глаза стали словно темней и глубже, а голос ниже и повелительней. Тэ сдернул полотенце и поднял Юнги на руки, он и не почувствовал веса, он запросто усадил его полубоком, нежно коснувшись подбородка, наклонил его под углом и слегка запрокинул голову назад. — Я буду рисовать портрет по грудь. Ногами можешь болтать и переставлять, как хочешь. Ну а головой и руками постарайся не шевелить. —А что с лицом? — спросил Юнги почти шепотом. Его будоражило каждое действие художника. —Просто смотри на меня из той позы и чуть приоткрой губы. Юнги послушно выполнил его наставление, и Тэ начал наносить первый слой краски. Он долго подбирал цвета и смешивал их, комната начала заполняться запахом олифы. Нанеся первый слой, он провел мягкой кистью поменьше и разгладил разводы от щетин широкой кисти. Затем, Тэ нанес пропорции на холст довольно четко и быстро. Юнги слышал, как он ловко менял кисти, где-то их протирал. Легкий звон металлического мастихина и деревянное стрекотание кистей о деревянный табурет вводил, как Тэ, так и Юнги, в глубокий транс. Дневной свет нежно обнимал нагое тело Юнги, который словно превратился в статую. Юнги боялся дышать и лишь изредка глубоко вдыхал пропитанный маслами и олифой воздух. На лице Тэ проявилось тысячи морщинок, словно взяв в руки кисть, он постарел на столетие. Тяжелый взгляд из-под век то и дело вызывал у Юнги табун мурашек. Он смотрел словно не на него, а в вглубь или даже сквозь. Тэ словно вальсировал с мольбертом в ритмичном танце, точные движения вперед и назад, на расстояние вытянутой руки. Редкие пряди спадали на его лицо, и он даже не сдувал их. Юнги подумал, что ему они, наверное, мешают, но ударом молнии в комнате прозвучало: «Брови!». Юнги расправил их и принял исходное выражение лица. Тэ смотрел в глаза Юнги долго, словно поедал его душу и познавал все самые сокровенные желания и мысли. Юнги понял, о чем говорил Тэ… Юнги тоже увидел эту зияющую бездну в глазах художника напротив. И эта пустота и правда прекрасна. Она завораживала и пленяла. Глаза Юнги стали наполняться легкой влагой глядя на такую же израненную душу напротив. В них словно потух давно увядающий огонек, и все, что осталось, лишь дым… Тэ все продолжал писать, он двигался абсолютно интуитивно. Тэ не был собой, он был рабом искусства, марионеткой в руках этой злодейки. Все шло довольно неплохо, но он плохо протер кисть, и она испортила работу. Тэ нанес очередной слой и, бросив кисти, начал писать портрет пальцами. Ему нравилось это чувство полной погруженности в процесс. Тэ обожал рисовать пальцами, ему нравилось чувствовать вязкость красок на кончиках пальцев и иметь полный контроль над маслом. Сейчас он полностью отдается работе. Он смотрел на Юнги и пытался перенести этот зарождающийся блеск в глазах и восхищение на холст. Тэ сейчас не способен на эмоции, ведь он их выплёскивает на картину. Брызги красок разлетались по полу, на замызганную рубашку и пару капель даже на самого Юнги. Юнги же заметил, что Тэ отказался от кистей и пишет его портрет пальцами. Стоя за мольбертом, тот нежно накладывал тени на портрет своей натуры. Юнги глядя на это, словно чувствовал его пальцы на своем лице. Его пугало, что он буквально чувствовал, как он обводит его черты лица и поглаживает красивыми пальцами свое творение. Юнги казалось, что он не имеет право на свое лицо более, словно Тэ стал его творцом. Спустя семь часов, у Юнги начали дрожать руки, голова перевешивала тело, а тело бросало то в жар, то в холод. Однако, Юнги не жаловался, он продолжал завороженно, но уже слегка устало смотреть на художника, который был сам, как произведение искусства. Тэ уже заканчивал основную работу и не желал более терзать Юнги. —Можешь передохнуть, я уже закончил портрет. Осталось совсем немного. —Я могу лечь? — прохрипел Юнги. Он сидел, упершись на вытянутых руках, с приоткрытым ртом, от чего в его горле расстелилась жаркая пустыня. В ответ Тэ кивнул и лишь выглянул из-за мольберта. Тело Юнги пробило на тремор, а по спине прошлась волна электрического тока. Каждый позвонок Юнги издал истошный вопль и наполнил комнату своим хрустом. Юнги слышал звук собственного кровотока и от резкой смены положения в его глазах потемнело. Юнги потребовалось более пяти минут, чтобы прийти в себя. Когда же зрение вернулось к нему, он заметил, что солнце уже давно село, а на небе взошли звезды. —Можешь пошевелиться? —Угу, — едва внятно ответил Юнги. —Накинь на себя что-нибудь и идём пить кофе. И вот, снова поздняя ночь, комната заполненная запахом красок, олифы и горького кофе.