Полумрак

Юнги не желал кардинальных изменений, не был полон ожиданий или не имел каких-то представлений о том, чего ему хочется. Единственное, что его беспокоило сейчас, как он может забыть эту приятную сердцу легкость, что окрыляла его, и как не дать этой легкости лишить твердой почвы из-под ног. Юнги не пришлось долго думать: он будет просто работать на износ, ведь лишь благодаря работе он не видит сны, забывает, кем он был и что он есть. Клиенты, метро и стиральная машина… клиенты, метро, стиральная машина… Бесконечный круг, в который он себя запер, дабы не думать о лишнем и не допустить в крепость своих мыслей злосчастное «а если». Юнги увеличил количество 《суток》 от одного до трех в неделю. Это убивало его тело и лишало сил на следующие три дня. Его сознание отмирало медленно, но верно… Ублажая кого-то, он видел лишь пустоту перед глазами, порой он не мог вспомнить, скольких обслужил за ночь, он хотел бы верить и сказать, что он выбросил нонсенс, в виде странного художника, из своей головы. Однако ему постоянно мерещился запах его чертовой квартиры. Очередной звонок от Хобса с утра пораньше, сразу после непрерывного суточного сна. Хобс оставлял злостные сообщения на автоответчик и грозился стерилизовать его, если он не явится на осмотр. И, вот, длинный режущий слух писк автоответчика, а за ним: «Знаешь что?! Я устал, Юнглз… Делай, что хочешь! Я не буду за тобой больше бегать. Где ты шлялся месяц? Неужто сложно отправить хотя бы чертову точку, чтоб я понял, что тебя не пристрелил очередной клиент? И вообще, когда ты в последний раз был на осмотре? Не боишься, что отвалится?...». Его тирада продолжалась, а Юнги где-то с невыносимой усталостью и тяжестью в теле идет к стационарному телефону, на который никто, кроме Хобса, и не звонит. —Я буду сегодня у тебя, только прекрати истерить, и без этого голова болит. Дай мне полтора часа и можешь стерилизовать, я готов. — ворчливо прохрипел Юнги, убедившись, что друг его все-таки услышал. Как только Хобс набрал очередную бочку воздуха в легкие, чтобы продолжить свой словесный обстрел, Юнглз просто бросил трубку и пошел собираться. На другом конце провода Хобс просто кипел. Он говорил на громкой связи, пока рассматривал мошонку своего пациента. Мужчина лет тридцати с зарослями между ног усмехнулся, услышав, как Юнги съязвил Хоби. Бедному пациенту не повезло: Хобс обнаружил атерому на его мошонке и от злости целенаправленно надавил на поверхность. Пациент истошно вскрикнул, однако Хобс зло посмотрел на него исподлобья. —У-у-у, — наигранно протянул Хобс. Ему нравилось то, какая власть у него была перед и без того запуганными клиентами. Он откатился от пациента и с оглушающим шлепком снял перчатки. — Как же Вы так умудрились? — говорил Хобс, прекрасно понимая, какая паника зарождается в пациенте. Это не в его стиле запугивать клиентов, но Юнги его вывел не на шутку, а этот смешок от пациента его добил. Всадники апокалипсиса уже несли анархию в виде разъяренного дитя сатаны — Хосока. —Что?! В-в смысле, док? Что там за астер-хрень? — перепугался пациент и едва натягивал на себя штаны. В его глазах была пустота и боль, его мужская гордость не выдержит подобную пытку. Однако Хобс наслаждается этим, поэтому нарочно растягивал мытье рук. А когда развернулся, вытерев руки о полотенце, он тяжело вздохнул. —Пум-пум-пум, — выдохнул Хобс. — Я выпишу направление к хорошему хирургу, нужно будет убедиться в том, что все не так серьезно, как я думаю и мы сможем избавиться от нее лазерным или радиоволновым удалением. — Хобс говорил, параллельно выписывая пациенту направление. — Не беспокойтесь, все должно пройти хорошо, — весело проговорил он. Его изменения в интонациях сводили пациента с ума, и, когда он выходил из кабинета, его кожа сливалась с белоснежными стенами больничного коридора. Сам же Хобс вышел в коридор позвать следующего. Свет в коридоре слегка мигал, и Хосок попросил санитаров это исправить. Каждый раз, когда Хобс смотрит на своих санитаров, он вспоминает те нелегкие, но веселые времена. Они с Юнги фактически жили в коридорах больницы. Если Хоби делал это ради получения места в универе, то цели Юнги были куда более приземленные и непонятные для Хоби. Юнги был полон секретов, его не пугали кровь, истерики пациентов и даже нападения на них в далеком начале их практики. Однако Хоби никогда не забудет, то, что сказал ему Юнги, когда тот принял решение уйти в проституцию. У Юнги был некий срыв за пару дней до этого решения. Хобс нашел его в прачечной, где он сидел завороженный у машинки, а по его щекам стекали слезы. Ломкий свет проникал в прачечную больницы из приоткрытой двери в коридор, а шум машинки заглушал гул медперсонала. В воздухе витал запах спиртов, щелочей и густой скорби. Хобс подсел к нему рядом на холодный кафельный пол и облокотился о стену. Юнги даже не посмотрел на него, он знал, что будь это кто-то еще, его бы уже отчитали за то, что он прячется в разгар смены. Барабан машинки начал крутиться в обратную сторону, а Юнги тихо начал свою повесть. Он рассказал Хобсу о годовщине смерти матери, о том, что ровно год не имеет понятия, как поживает его отец, что так и не навестил могилу матери. Но что больше причиняло боль Хоби в его исповеди, это то, что Юнги так и не понял, что он жертва обстоятельств. Что его мечты украл случай, а рвение и все самое чистое затоптали обстоятельства. А полное безразличие стало лишь способом продолжать существовать. Хобс помнил его ненормальную выносливость и тягу к деньгам. Он не раз думал об этом и в итоге пришел к тому, что его семья развалилась лишь из-за рвения стать лучше и богаче. Возможно, Юнги просто хотел понять свою мать, которая работала день и ночь, стоили те деньги и бессонные ночи ее жизни? Это были лишь предположения Хосока, которые он никогда бы не осмелился озвучить. Он желал другу счастья, но Юнги не особо пытался до него дотянуться. В ту смену Хобс позволил Юнги дать слабину, показать то, что он не настолько одинок, как он думает. Юнги в ту ночь так и просидел с Хобсом бок о бок в прачечной больницы. Оба там же и уснули… На утро оба получили выговор, а Юнги добавили 10 штрафных часов смены. Он был нестабилен, наивен и глуп. По законам жанра именно в эти штрафные часы его смены, к нему пристал мудокаватый муж его подопечной, что добил и без того едва живую заблудшую душу. В своих раздумьях Хосок расправился с огромной очередью и был непривычно для пациентов молчалив. А все из-за одного санитара и ворвавшихся в сознание призраков прошлого. Юнги тихонько постучал в дверь и, виновато нахмурив брови, вошел, не дождавшись ответа. Юнги натянуто и устало улыбался, отчего сердце его друга просто сжималось от боли. Хобс ненавидел то, как не вовремя на него нападали не самые приятные воспоминания. Он лишь молча кивнул и провел просмотр, как обычно. Когда же они уселись на небольшой диванчик недалеко от его стола, в кабинете повисла непривычная для них обоих тишина. —Боже… — шокировано произнес Юнги, удивленно уставившись на задумчивого и хмурого друга. —Чего? — приподняв бровь, спросил Хосок. —Ты… оказывается… —Что? —Ты умеешь молчать и быть тихим? Боже, почему ты только сейчас проявил эти качества! — с сарказмом прыснул Юнги. Он знал, о чем думал Хосок, и также знал, что он никогда не озвучит свои мысли сам. Юнги не дурак, он знает, как он за него переживает и хочет показать, что он это ценит. —Заткнись, придурок! Я все еще зол на тебя, и, видит Бог, я лично заражу тебя каким-нибудь нестерильным инструментом при осмотре и со спокойной душой сяду за врачебную ошибку! — Наконец вспылил Хобс. —Я готов… — наигранно закрыл глаза Юнги и расправил руки и ноги. —Что за идиот! Еще раз… —Да, знаю… кастрируешь, сдашь копам, заразишь какой-нибудь хренью и прочее, — вздохнул Юнги. Хобс уже перестал с ним бороться. Юнги был неисправим. — Не хочешь выпить сегодня? Я давненько не был «CarpeDiem». —Поехали, — мгновенно согласился Хобс. — Сегодня все клиенты с какой-то хренью на головках, то на мошонках. У меня аж аппетит разыгрался. На улице было уже темно, ремень безопасности приятно давил на хрупкое тело, а скорость, с которой Хосок вел машину, оставляла за окном приятные размытые следы. На улице начал моросить дождь и Юнги завороженно смотрел на размытый свет светофора и красные фары впереди стоящих автомобилей. Он и не заметил, как очутился за столиком в ресторане. Приятный свет от зажженных свечек, живая джазовая музыка и весело работающий Чон за барной стойкой. Юнги не сразу заметил, рядом с ним стоящего Чимина. Элла всё-таки заманила его на полную ставку в ресторан. Его наблюдения прервал официант, что принес Хосоку его еду. Юнги упустил тот момент, когда Хосок допытывался до него, что он собирается есть и поэтому Юнги, так же, как и Хосоку, принесли красивый стейк. Хосок с Юнги впервые ужинают за долгое время, оба смотрят друг на друга, Хосок рассказывает о болячках своих пациентов, а Юнги о немощности своих клиентов. Казалось бы, идиллия. —А что там с тем художником? —спросил Хобс после того, как официант ушел за коньяком. —Вроде ничего. Он не сдал меня копам, вызвал потом один раз, я обслужил, а потом добавил его в черный список. — Хосок явно был удивлен концовке. Юнги же смотрел на уходящих посетителей, а Чон отправил официанта с коньяком выполнять свою работу. Официант принес последний на сегодня заказ, Чон отпустил его домой. Вот, Чон протирает барную стойку, где-то в углу сидят Юнги с Хосоком и потягивают крепкий коньяк. —С чего вдруг решил добавить его в черный список? Неужели опять что-то эдакое вытворил? — спрашивал ненавязчиво Хосок, играясь кубиками льда в стакане с огненным напитком. Капельки воды стекали со стакана, а хруст льда был приятным аккомпанементом, с тех пор, как музыканты разошлись по домам. Хосок смотрел в сторону барной стойки позади Юнги. Рубашка Хосока была уже порядком измята, а верхние пуговицы уже давно оголяли мощную шею. Хосок делал глоток, а адамово яблоко двигалось в такт его глоткам. Юнги рассматривал друга, которого он казалось не видел вечность и не торопился отвечать. —Я позировал ему около восьми часов или около того. Он смотрел на меня так, как смотрел бы любой другой мой клиент. —Тогда в чем же дело? —Другие клиенты делали это со мной не только глазами. Этот Тэхен нарисовал около дюжины моих портретов по памяти и для одного я позировал. — Хосок все еще недоумевал, к чему он ведет. — Он сделал так, чтобы и я смотрел на него также. Захотел вернуться… —сказал он осторожней. — Та ну, бред! Не слушай! У меня есть еще одна новость, — друг приподнял брови, показав, что слушает, — Я отработал свою полугодовую норму за пару месяцев работы. Ну, как тебе? —Значит, ты, наконец, передохнешь? — спросил Хобс, доливая им в стакан опьяняющего яда. —Возможно, — ответил Юнги. Два друга чокнулись стаканами и выпили содержимое до дна. В ресторане остались только Чон, Хобс и Юнги. Старые знакомые и давние друзья, никто из них не спешит покидать их цитадель полную теплого приглушенного света, согревающего виски и понимания. У любой идиллии есть конец и, на этот раз, ее прервал Чон, влетев красный со двора с горящими глазами и лишенный дыхания —Быстро на улицу! Элла… — закричал Чон из коридора ведущего к заднему выходу. Юнги и Хосоку не нужно повторять дважды. Оба вскочили со своих мест, опрокинув стулья и выбежали на задний двор. Картина, что предстала перед их глазами лишала их дыхания и сознания. Их сердцебиение участилось, а время словно замедлилось. В висках оглушающе бил пульс и заглушал истерику младшего. Это короткое мгновение казалось длилось вечность. Эллу на коленях держит испуганный Чон, он глотает ртом воздух, но никак не может остановиться, на его руках кровь и тело умирающей начальницы. В его глазах настоящая паника, он не хочет становится свидетелем подобного, его руки трясутся, а голос ломается от каждого больного всхлипа и мольбы о помощи. Что может быть хуже, чем видеть кого-то нуждающегося в помощи и спасении, не имея малейшего понятия, как помочь? Элла лежит без сознания на коленях своего бармена, и на ее белоснежном деловом костюме красуется багровое пятно. Рука Эллы бездыханно скатывается с рук Чона, на мокрый асфальт. Врача и бывший санитар рванулись к Элле, прежде, чем их сознание сумело оценить ситуацию. Хосок поднял ее у Чона с колен, а Юнги, осмотрев ее поближе, рванул готовить самодельную койку. Чон, остался сидеть на мокром от дождя асфальте, в небольшой лужице крови своей начальницы. Его глаза наполняли слезы, и все, наконец, расплылось.