You're mine

— Ты ведь омега, да? — слышит Чимин где-то за своей спиной.       Он вскрикивает от неожиданности и вскакивает на ноги, роняя на землю только собранный букет камелий. Мальчик испуганно разворачивается и видит в метре от себя того самого знакомого-незнакомца, что подошёл к нему три дня назад у оружейной лавки.       Чимин бы предпочёл, чтобы этой встречи и не было вовсе. Потому что в тот вечер, кое-как волоча до дома покупки, он выслушал целую реку маминой ругани и нотаций на тему общения с посторонними и собственного легкомыслия. А дома получил ещё больше в виде домашнего ареста на ближайшие несколько недель и полное ограничение в общении, даже с Чонгуком.       На самом деле Чимин и сам не понимал, почему тогда вдруг продолжил говорить с тем мужчиной и уж тем более сказал ему о том, что является магом. Он осознавал, что сейчас мама как никогда права и что его поступок превышает всю глупость, что есть в мире, вместе взятую… И всё это время мальчик боялся, что тот человек не просто так спросил какая у него сила, что теперь он придёт за ним, чтобы похитить, и возможно даже не один, или же он расскажет кому-то о его способностях…       Чимин не сказал маме, о чём он на самом деле говорил с тем незнакомцем, струсил, ведь она так ругалась только потому, что поверила, что он всего лишь ответил чужому человеку на вопрос, а мысль о том, что было бы, узнай мама об их диалоге, заставляла парнишку нервно сглатывать и съёживаться.       Он надеялся на чудо, мечтал о том, чтобы тот инцидент на рынке был забыт всеми: и им самим, и мамой, и тем Мин Юнги. Он хотел жить, как раньше, спокойно, никому не мешая. Но судьба, видимо, хочет иначе…       Чимин смотрит на рассыпанные цветы и чувствует, что его глаза начинают наполняться слезами. Потому что всё случилось так, как он и боялся. За ним пришли, прямо среди дня, не смущаясь людных улиц. Точно так, как предостерегала мама: он проговорился, а теперь его заберут.       Чимин осматривается вокруг и понимает, что сбежать не получится: мужчина стоит у калитки, перекрывая путь на улицу. Разве что остаётся перелезть через высокий деревянный забор, но не факт, что он успеет даже забраться на него, прежде чем его схватят, уж не говоря о том, чтобы очутиться на другой стороне.       Остаётся только звать на помощь или бежать и запираться в доме. Но даже если он поступит так, то, быть может, сейчас его не тронут, но ведь вряд ли за ним пришли в последний раз…       По щекам начинают скатываться первые слёзы, а в груди сжимается от мысли, что придётся покинуть дом и что он больше никогда не увидится с мамой. Чимин не представляет, куда его заберут и что с ним сделают. Он лишь немного знает о том, что бывало с магами, которых похищали из семей. Мама временами рассказывала ему жуткие истории, смысл которых Чимин не до конца улавливал, но он однозначно понимал то, что с такими как он люди всегда обращались очень жестоко. И теперь парнишке остаётся лишь пятиться назад и пытаться не разреветься от безысходности, ведь мужчина закрывает калитку и направляется прямиком к нему. — Эй, почему ты плачешь? — слышит мальчик знакомый тембр. Он не видит приближающегося человека, потому что от страха зажмурился, но чувствует, что тот совсем близко.       Чимин уже не подавляет рыдания, в голос всхлипывая, и закрывает лицо влажными ладонями, в попытке хоть как-то защититься. Сколько он так стоит, замерев, парнишка не знает, но слёзы всё бегут и бегут, нос закладывает, а голова начинает болеть. Он не слышит ничего вокруг себя, ни шагов, ни дыхания человека, и просто ждёт, надеясь, что опасность пройдёт стороной. — Это из-за меня? Я так напугал тебя? — говорит полушёпотом голос совсем близко, заставляя Чимина вздрогнуть и ещё сильнее разреветься. — Прости, не бойся, я тебя не обижу. Слышишь?       Мужчина говорит тихо, тем самым насквозь пробирающим низким тембром, что так понравился парнишке несколько дней назад. И этот тон звучит приглушённо, спокойно и совсем не угрожающе. — На, держи и не плачь, — вновь слышит мальчик и размазывает по лицу не думающие останавливаться слёзы. Он приоткрывает глаза и не видит ничего за полупрозрачной пеленой. Но постепенно влаги становится меньше и он уже может разглядеть силуэт незваного гостя.       Он стоит на коленях, прямо перед сотрясающимся в рыданиях Чимином, и держит в руках белые цветы. — Вот, возьми, — повторяет мужчина и протягивает букет. — Что вам нужно? — полузадушено хрипит парнишка, принимая камелии и прижимая их к груди, — Зачем вы снова пришли? Чтобы похитить меня? Убить?  — Т-с-с, подожди. Нет. Конечно нет, — успокаивающе в полголоса утверждает мужчина. — Я не собираюсь тебя никуда забирать и убивать тем более, только хочу познакомиться и всё, ведь на рынке нам не дали сделать это по-человечески. — Зачем? Как вы нашли меня? — Очень просто, — усмехается он, поднимаясь с колен, — Не так уж и много у нас в городе детей со светлыми волосами. Я лишь поспрашивал в каком районе живёт белокурый мальчишка, а дальше дело за малым. — Но зачем меня искать и знакомиться? Оставьте меня в покое и просто уходите! — отчаянно просит Чимин, чувствуя, что вторая волна истерики уже покалывает горло. — Пожалуйста, только не реви снова, — видя, как подрагивают губы мальчика, просит человек. — Можно мне с тобой поговорить? Это всё, что мне нужно. После я уйду. И если ты захочешь, то я больше никогда тебя не потревожу. Идёт?       Парнишка, вновь всхлипывая, кивает. Мужчина отходит и садится на сложенные у стены дома доски. Он манит мальчика и постукивает своей красивой ладонью по дощечке рядом с собой, приглашая сесть. Но Чимин лишь складывает руки на груди и опускает глаза, отрицательно мотая головой, на что мужчина тихо смеётся. — Хорошо, стой себе на здоровье. Но хотя бы подойди чуть ближе, чтобы не пришлось кричать через полсада, не хочу, чтобы посторонние нас слышали.       Чимин осторожно шагает вперёд и выжидающе смотрит в глаза, вытирая последние слёзы. — Давай познакомимся ещё раз, ладно? Я Мин Юнги, ты можешь звать меня хёном, — кланится мужчина, протягивая приветственно ладонь. — А ты? — Хёном? Но вы же намного старше меня и вы мне никто… — недоумевает Чимин, сминая в пальцах стебельки. — Это просто моя небольшая просьба. Выполнишь её? — просит Юнги, сглатывая от этого «никто», полоснувшего острым по груди, и протягивая руку ближе. — Л-ладно… Я Пак Чимин, хён, — тихо выговаривает мальчик, заикаясь и едва шевеля языком от не до конца отпустившего страха, но всё же кланяется в ответ и широкую ладонь робко пожимает, вновь удивляясь тому, как приятна чужая кожа наощупь. — Тебя даже зовут красиво… Очень идёт тебе, Чимин-а, — будто смакуя имя на языке тянет Юнги после недолгой паузы, в которую он изучал взглядом склонившего голову мальчика. — М-м-м… Так. Ты хотел знать, зачем я к тебе подошёл на рынке, задавал странные вопросы и зачем нашёл тебя снова, да? — Да, мне жутко от этого, хён, если честно… — Понимаю, я запутался не меньше твоего. Но поверь, я потому и искал тебя, чтобы разобраться… Значит, ты омега, да? — Почему я должен говорить об этом? — Потому что это скорее вопрос, не требующий ответа, Чимин-а. В этом нет ничего такого. Я сразу почувствовал, что ты маг, даже не зная наверняка, а ещё я точно уверен в том, что ты маленький омега, — вновь мягко улыбается Юнги. — А ты? Ты что-нибудь чувствуешь?       Чимин теряется, совершенно не понимая, что ответить. Что это значит — Юнги почувствовал? А что должен чувствовать Чимин? С одной стороны он испытывает пробирающий до косточек страх и трепет, но последнее скорее от непонятной давящей энергетики, исходящей от этого странного мужчины. Что вообще можно испытывать, если тебя преследует едва знакомый человек?       Но если подумать... Юнги ведь ничего плохого ему не сделал: сначала вернул яблоко, теперь собрал цветы, что Чимин уронил, и задал только немного вопросов. Он не трогает, успокаивает, знакомится и всего лишь вежливо интересуется. Хотел бы похитить или убить, давно бы уже отключил беззащитного мальчишку, чтобы сильно не шуметь, и унёс, как говорила мама. Но ничего подобного он не совершает и, похоже, не собирается, потому что пришёл без оружия, потому что сидит теперь напротив, мнёт нервно полу своего ханбока и пытается поговорить. Да, вид его порядком пугает, особенно глаза и порой проскальзывающее выражение лица, похожее на непроницаемую маску, но в то же время у него такой красивый голос… И мягкие руки, под стать его улыбке. — Хён… Я не знаю… Правда не понимаю… Боюсь очень. Ты сильно меня напугал, — окончательно смущается Чимин, и вновь начинает всхлипывать, роняя слёзы, уже скорее не от страха, а от совершенного не понимания происходящего. — Прости, маленький, — как-то немного жалобно тянет Юнги, подрываясь с места и в один шаг преодолевая расстояние между ним и сжавшимся мальчиком. Он снова падает на колени перед ним и совершенно не понимает как дальше быть. Потому что это невозможно. Потому что так не бывает.       Он хочет сейчас же сбежать в поле, где нет ничего, кроме него, земли и огромного неба, и закричать. Отчаянно разрывать грудь воплями и наполнять ими пространство до краёв. Иначе ведь то, что он чувствует, не выразить.       Да и как можно выразить то, что испытывает Юнги, стоя на коленях перед своим омегой? Перед миниатюрным, милым и очень-очень юным омегой. Светловолосым, зеленоглазым, стройненьким, что видно даже через одежду, которая висит на мальчике мешком, и до безумия очаровательным… Ребёнком.       Как так случилось, что его истинный, его предназначенная судьбой пара, которую практически тридцатилетний Юнги ждал всю свою сознательную жизнь, оказался таким маленьким?       Значит, когда много лет назад юный альфа уже с нетерпением и волнением готовился встретить истинного, тот ещё не родился.       Когда Юнги ревел ночами в подушку от этого вынимающего душу ожидания с годами ставшего очень болезненным, его омега был только крошечным новорождённым младенцем.       Когда Юнги обозлился на весь мир и подписал себе приговор, замкнувшись в своём одиночестве, его Чимин едва научился ходить под стол пешком.       А теперь, когда он доживает свой третий десяток с уже практически не ноющей по краям, но отчего-то ещё пульсирующей дырой где-то слева в груди, он вдруг встречает предназначенного. На той самой улице, на которой все предыдущие годы он бывал чуть ли не ежедневно.       Это кажется самой отвратительной из всех шуток судьбы, с которыми когда-либо он сталкивался. Ведь Юнги уже давно похоронил своего омегу, смирился с тем, что пары попросту нет в живых. Потому что из правила не бывает исключений. Маги приходят в этот мир вдвоём и если один не встречает другого, то его пара либо слишком далеко, что редкость, так или иначе всё равно разрешаемая судьбой, либо она мертва. Юнги знал, что иногда всё же случаются исключения, что разрыв в возрасте может быть очень велик, но предназначение всё равно сильнее… Он знал это и в глубине души лелеял надежу, терпеливо ждал. Ждал столько, что сбился со счёта в днях, месяцах, годах. А после просто привык быть один, сжился с этой мыслью. Так было легче. Легче похоронить и точно знать, что любишь уже не существующее, чем ждать и на что-то надеяться, каждую секунду воя внутри от боли.       Он решил дожить свой век один, не связывая себя ни с кем и ни с чем, потому что позволять кому-то причинить столько боли, сколько причинил ему истинный своим отсутствием, он не мог позволить никому. Юнги сделал всё, чтобы его одиночество не продлилось долго: ушёл в армию, после стал наёмником, прошёл живым, к своему большому сожалению, через множество битв. Где-то между регулярным омовением своих рук в чужой крови, он топил одиночество в алкоголе в надежде хоть в нём наконец захлебнуться, раз поле боя его не брало. Но, почему-то, смерть ни в какую не желала с ним встречаться. Будто даже она решила поддержать шутку судьбы и посмеяться над одиноким альфой, тоже отвернувшись от него и упорно отказываясь приходить.       А теперь вот он, убивший в себе всё, что можно было убить, сам себе вырвавший сердце и зарывший его куда-то в землю, где, как думал он, уже давно лежит его пара, стоит перед своим омегой на коленях.       И для Юнги мира больше не существует. До этого он что внутри, что снаружи был слишком большим, огромным просто и абсолютно бестолковым, ужасающе пустым. А теперь мир сжался, стал очень маленьким, очерченным лишь силуэтом мальчика, но до краёв наполненным и ярким.       Юнги больно. У него слезятся глаза от этого света. Теперь ему нужно собрать себя — полумёртвую развалюху по частям и сперва как можно быстрее где-то отыскать своё сердце, чтобы постепенно пришивать его обратно, затыкая зияющую рану, которая, будто отзываясь на давно забытые чувства, стала кровоточить и невыносимо ныть.       Юнги без сердца страшен, и он это знает. Таким он способен на многое, он и сам до конца не может сказать на что. Он пугает людей, потому что так проще не подпускать никого к себе, и это стало настолько привычным, что он даже сам себя иногда боится. Но теперь перед ним не кто-то, а его омега, и его мальчик плачет от страха перед ним. — Чиминни… Я не знаю, как объяснить тебе, — хриплым голосом проговаривает Юнги, загоняя свою рекой разливающуюся боль куда-то обратно под горло, чтобы это дитя не видело то, чего пока понять не сможет. Он должен сначала ему объяснить, как-то сказать хоть что-нибудь, чтобы не отпугнуть, не убить, как обычно, только пробудившуюся и слабо пошевелившуюся надежду. — Я понимаю, что ты меня боишься, я тебе никто, незнакомый мужчина, который лезет с подозрительными вопросами, на которые ты ни в коем случае не должен отвечать. Но я не хочу тебе зла, просто потому что не могу его причинить. Я спрашивал о магии и отыскал тебя только для того, чтобы сказать, что, ты моя предназначенная пара… Боже… А ты хоть знаешь кто такие предназначенные? Знаешь, что ты омега? — Да, хён… — Это хорошо, потому что получилось так, что я твой альфа. Не знаю, чувствуешь ли ты мой запах, понимаешь ли это, ты же ещё слишком мал… Но я знаю точно, Чимин, я тебя столько ждал, что не могу ошибиться. Прости, если пугаю тебя этим, маленький. Мне ничего от тебя не нужно. Я пойму, если ты меня прогонишь и попросишь никогда не приближаться. Так разумнее, ты будешь по-своему прав. В таком случае я уйду, но обязательно вернусь позднее, когда ты подрастёшь. Но прошу, если тебе хватит смелости, умоляю тебя, дай мне шанс сейчас…       Последние фразы Чимин слышит, будто сквозь глухие стены. Он уже не видит Юнги перед собой, смотрит куда-то сквозь него.       То, что этот человек — альфа, Чимин понял чуть ли не сразу. Он думал об этом с их прошлой встречи и пришёл к выводу, что омега так, как Юнги, выглядеть не может, они ведь более хрупкие на вид, немного округлые и не такие широкоплечие, даже омеги-мальчики. Но то, что этот альфа его истинный… Разве такое может быть? Он же старше Чимина, не на год и не на два, а явно на десятилетие, если не больше.       Да и разве у него может быть такой альфа? Юнги ведь сильно отличается от него. Парнишка знал, что он невинное создание, слышал, как мама отзывалась так о нём в разговорах с соседкой. Он слишком добрый, неконфликтный, нуждающийся в опеке и безопасности, любящий спокойствие. Но этот альфа, он слишком… Ну для Чимина он слишком другой… Парнишка не может объяснить почему он так решил. Просто по нему видно. Это чувствуется…       Но ведь всё меняет то, что на самом деле Юнги где-то под суровой маской прячет нечто иное: свою улыбку, которую уже не раз демонстрировал, красивый голос, что звучит проникновенно и даже ласково… — Юнги-хён, я не знаю, что сказать тебе… — решает прервать молчание Чимин, потому что вновь взглянув в глаза альфы, он находит в них лишь одну очевидную эмоцию — отчаяние. И отчего-то это пугает так же, как и все предыдущие страхи вместе взятые. — Ты спросил чувствую ли я что-либо, чую ли тебя, но кажется нет. Разве что… Мне приятно слушать, как ты говоришь, нравится твой голос… А ещё твои руки очень мягкие, это необычно, ведь ты владеешь мечом. И всё, кажется… Может ты встанешь с земли, мне немного неловко…       Парнишка протягивает руку мужчине, хватаясь за его ладонь и тянет наверх, помогая подняться, а после он садится на доски, куда его приглашал до этого Юнги. — Спасибо, Чимин, — опускаясь рядом выдыхает мужчина. Он смотрит в землю, думая о чём-то, и зажимает пальцами виски, так, словно у него болит голова. — Скажи, могу я встретиться с твоими родителями? Среди них ведь есть хоть один маг? Мне нужно сперва объяснить всё им… — У меня есть только мама, хён. Она придёт вечером, как стемнеет, сейчас она на работе. — Тогда я обязательно приду сюда вечером, надеюсь, что она не прогонит меня, а выслушает сначала… — С ней будет непросто, она же тебя чёртом безруким назвала, — хихикает Чимин, впервые широко улыбаясь. А Юнги жалеет, что он не художник и не может запечатлеть этот удивительный момент. Ему остаётся лишь жадно смотреть на улыбку этого невозможного мальчишки и отпечатывать её образ в сознании, буквально вырезая поверх всего того неважного и пустого, что он видел доселе.       А после того, как он выходит за калитку, напоследок окидывая взглядом смущенного и всё ещё улыбающегося чему-то своему паренька, Юнги уже не сдерживает пришедших впервые за много лет слёз.       Он идёт по памяти домой, совсем не разбирая дороги. Едва захлопнув за собой дверь, он сползает на пол по стене и рыдает так, как не плакал в своей жизни никогда. Он кричит бесшумно, зажимая голову в тисках ладоней, ведь никто не должен знать, что теперь Мин Юнги доломан окончательно и растоптан в пыль одним лишь взглядом зеленоглазого мальчика.       Юнги всё же подвывает, когда начинает чувствовать. Ему жжёт отвыкшие от слёз глаза, сводит спазмами горло, он не может вздохнуть, лишь рвано хватая воздух, а где-то в голове пульс отбивает бешеную чечётку.       Он уже не сдерживает рыдания, когда ощущает, как колется, возвращаясь в грудную клетку, сердце. Оно разрывается от бешенного ритма, пытается срастись с позабывшим о нём местом и бередит вновь открывшиеся раны ошмётками земли.       Он ревёт в голос, наконец чувствуя всю эту боль, и он впервые ощущает себя как никогда живым.       Из дома он выходит ближе к вечеру, выплакав до последней капли то, что, оказывается, всё-таки копилось годами. Внутри него снова пустота, но она не гнетущая. Теперь она по краям приправлена проклятым и ненавистным Юнги чувством — надеждой. Он идёт к Чимину с жуткой аритмией, с краснющими глазами и раскалывающейся головой. Но это всё меркнет в сравнении с тем, насколько сейчас Юнги уверен в том, что собирается сделать. Он был тряпкой всю жизнь, слишком рано сдавшись и только озлобившись на свою судьбу. А она, хоть и злая, но решила не мстить, показала всего лишь, что всему своё время и преподнесла дар, ценой которому нет равного. И теперь Юнги точно знает, что дар этот он не упустит ни за что.