You're mine

      Сказка заканчивается так же быстро, как и началась. Чимин запирается в комнате, заворачивается в одеяло и притворяется, что спит. Но на самом деле он тихо плачет, обняв свою подушку и, зарывшись в неё лицом. Просто он не хочет, чтобы мама слышала, как сильно уже седьмой день подряд он скучает по Юнги. А потому остаётся лишь крепче вцепляться в ткань пальцами и подавлять всхлипывания. Но, судя по тихим шагам за дверью, получается не очень.       Чимин плачет, потому что Юнги ушёл. Вечером, несколько дней назад, альфа как обычно явился к нему в дом, но только лишь на несколько минут, чтобы сообщить, что отправляется с отрядом на задание и ему предстоит сопровождать кого-то и куда-то… Чимин не вникал, важным был лишь факт, что Юнги собирается его покинуть. Он сильно испугался и, пытаясь не расплакаться, лишь спросил, надолго ли уходит Юнги и насколько опасно его путешествие.       Мужчина отвечает честно — довольно опасно, но не долго, длиться будет лишь несколько недель. А для мальчика это время уже в тот момент начинает казаться вечностью.       Чимин хотел подбежать к Юнги и обнять его на прощание, хоть как-то перед расставанием сократить расстояние, что пропастью постоянно присутствовало между ними. Он отчаянно желал ещё на секундочку почувствовать его тепло, на мгновение оказаться в только их уютном мире. Но на деле же он просто собирается с силами и, не глядя мужчине в глаза, на выдохе желает удачи, потому что ничего больше сделать не может, не зная, как правильно прощаться, да ему и нельзя — рядом мама. А после он провожает Юнги до калитки, где они всё же касаются друг друга, пока никто не видит. Фантомное ощущение длинных пальцев на своей щеке и лёгкая обида оттого, что так мало — это последнее, что чувствует Чимин, провожая удаляющуюся фигуру своего альфы.       Часы складываются в дни, а те в недели, и Чимин открывает для себя всё новое и новое. Сначала к нему приходит подавленность, затем посеревший вдруг мир и раздражение, чередующееся с грустью, после внутри что-то сжимается тоской, которая приходит вместе с ночными слезами.       Мальчик не говорит об этом с мамой, он всё старается понять сам и ему это удаётся в момент, когда к нему приходит пустота. Теперь он точно знает — раз есть пустота, но нет того, кто может её заполнить, то это значит, что он просто скучает.       Чимин плачет сильнее, когда понимает, что пустота оказывается больнее тоски и грусти, он плачет несколько ночей и даже днём украдкой, когда вновь собирает в саду очередной букет камелий и вспоминает, как Юнги вручил ему такой же в их вторую встречу. Конечно, тогда было жутко страшно и хотелось убежать подальше от этого тогда ещё незнакомого человека, но зато те эмоции отпечатались в памяти, теперь они кажутся очень яркими, близкими и живыми. От воспоминаний сжимается сердце, и мир становится на мгновение каким-то особенным и не таким тусклым. Это ощущение нравится Чимину, а потому он решает почаще и побольше вспоминать.       На третью неделю он перестаёт плакать, ходит с отсутствующим взглядом в странно приподнятом настроении. Он нисколько не успокаивается, но ждать становится проще, потому что теперь Юнги всегда с ним — он обнимает, рассказывает что-то своим волшебным тембром, гладит волосы и шею и это почти реально. Мальчик теперь живёт в другом мире, что остался с ним, несмотря на отсутствие альфы, и выходит из него только чтобы изредка поговорить с окружающими.       Юнги возвращается позже, чем планировал — через месяц. В его путешествии приятного было мало: снова сутки в дежурствах, без еды и сна, лязг мечей, боль от полоснувшей по животу стали и много крови. Всё такое привычное на самом деле, но теперь для Юнги это слишком.       Раньше он без проблем всаживал свой меч поглубже в любое тело, на которое ему укажут. Убийство таковым не казалось — работа, не более. Купание в чужой крови уже давно не вызывало эмоций. А теперь он вернулся к тому, с чего когда-то начал — к отвращению. Его воротило от вида мёртвых тел, от звуков битвы, от крови, пропитывающей чью-то одежду и землю. Едва увернувшись от удара, направленного ему точно в живот, и всадив в противника меч, Юнги чуть не потерял сознание, а после оставил свой скудный обед на красно-зелёной траве, прямо как в те времена, когда ему было шестнадцать.       Он никогда не хотел быть воином, кому-то служить и убивать, он стал им по нужде, но никак не по желанию. Изначально его даже чуть не выгнали из рядов новобранцев, потому что Юнги прогуливал тренировки. Он не любил держать в руке меч и причинять кому-то боль, не переносил вида ран. Он с детства был довольно чувствительным и отзывчивым, для того, чтобы сражаться, ему не хватало жесткости и воли. Но со временем научился абстрагироваться и глушить чувства, перекрывать их, отделяя то, что ощущает, от того, что видит. Он свою скопившуюся за годы одиночества обиду и злость направлял в нужное русло, а своих соперников на учебном поле боя к лекарю.       Теперь же этот ценный навык куда-то ушёл и разум вновь поддаётся эмоциям, крича о том, насколько всё вокруг отвратительно.       Юнги устал. Больше, чем когда-либо. Чувствовать и пропускать происходящее сквозь себя оказалось слишком сложно. Он ненавидит себя, ему стыдно и страшно, потому что как он, настолько грязный и ничтожный, может принадлежать своему омеге? За что он такой достался в пару улыбчивому и светлому пареньку? Что скажет Чимин, если узнает о его прошлом и настоящем?       Он погрязает в своём отчаянии и боится возвращаться, оставаясь ещё на пару дней в дозоре. Он знает, что совершил многое, что кровь уже никогда не смыть и теперь перед ним навеки призраком будет стоять факт, что Чимина он обнимает руками сотни раз призывавшими смерть.       Но к мальчику Юнги идёт, он не может иначе. Это единственное, что держит его в мире, это его последний и единственный шанс на жизнь. Теперь ему всегда будет больно, потому что Чимин его разбудил, разрушил все защиты, заставил чувствовать. Но Юнги готов, он согласен принять столько боли, сколько понадобится для того, чтобы в полной мере ощущать нерушимую связь со своей парой. Игра стоит свеч, и он подчиняется правилам.       Мужчине открывает мама Чимина, как и в тот раз, когда он пришёл сюда впервые. Вот только сейчас из-за двери никто не выглядывает, никто не спрашивает своим тонким детским «это Юнги-хён пришёл?». Его встречает лишь сухое «с возвращением» и тишина.       Неужели его не ждут? — Он с соседями и их сыном в лесу, — говорит женщина, наблюдая за ожидающим и каким-то потухшим взглядом альфы, обводящим маленькую прихожую и гостиную. — Собирает ягоды, вернётся к ужину. Проходи, садись, дам тебе поесть, зятёк, — в привычной, немного саркастичной манере тянет она, после нескольких вечеров взяв за привычку, ухмыляясь, называть Юнги «зятем». Разумеется, пока не слышит Чимин. — Спасибо, «мама», — поддерживает иронию мужчина. — Что у них там за сын? — Друг Чимина, Чонгук. Они с пелёнок вместе и не разлей вода. — Понятно. — Думала он альфа Чимина сначала, уж слишком хорошо они ладили. Подросли бы и связь проявилась, — подтрунивает женщина, шире ухмыляясь. — Но если бы…       Юнги не отвечает, только поджимает губы и понимает, что она права. Так и впрямь было бы лучше. — Ты мне не особо нравишься, Юнги, — звучит очевидное, и мужчина кивает в знак согласия. — Я не знаю кто ты на самом деле и чем ты занимаешься, и подозреваю, что лучше не спрашивать. Будь просто стражником, так лучше для всех. Я и впрямь считаю вашу связь с моим сыном ошибкой. Но мы не выбираем, это правило. И я тоже не выбирала, но ничуть не жалею. Я только хочу попросить тебя, чтобы Чимин тоже ни о чём не жалел.       Женщина молчит, сцепляя руки в замок до белеющих костяшек, и невидяще смотрит в стол.  — Мой сын плакал по ночам несколько недель подряд, Юнги. Потому что скучал. Он ничего не говорил, заперся где-то в себе и глотал слёзы, думая, что я ничего не слышу. Потом перестал. Но лучше не стало. Он как будто был не здесь. Смотрел стеклянными глазами, реагировал на вопросы раз через раз. У него впервые такое, он упорно молчит, хоть и не понимает, что с ним, но зато понимаем мы с тобой.       Он привязался намертво к тебе. Вот так быстро, не чуя тебя, не зная совсем, а уже полюбил. Поэтому не смей причинять ему боль. Он ещё маленький и совсем беззащитный, наверное, это моя промашка… Нужно было воспитывать его жестче, приспосабливать к миру, а не скрывать от него. Но уже сделано… Я рада, что он так рано встретил альфу и что его альфа именно ты. Ты ждал долго, понял цену предназначения, а потому ты не отпустишь свою пару, не отойдёшь ни на шаг.       Тебе нужно беречь себя, не подвергаться лишний раз опасности. Если со мной что-то произойдёт, то у него останешься только ты, а если что-то случится и с тобой? Я даже представить боюсь, что будет с Чимином… Юнги, — тихо говорит женщина, вытирая влагу, скопившуюся в уголках глаз, и протягивает руку, крепко сжимая ладонь альфы. — Я не мешала вашему знакомству и нахождению рядом. Ты это и сам понял. Если бы я и впрямь была против и по-настоящему не поверила тебе, то ты бы моего сына в жизни не увидел, — Юнги вновь понимающе кивает. — Но теперь я открыто прошу тебя не оставлять его. Будь рядом, ему это необходимо. Но перейдёшь границу, и я услышу, что ты сделал больно Чимину, то считай, что у тебя больше нет омеги. — Спасибо за доверие. — Ты услышал меня и понял, что я хотела донести?       Юнги успевает лишь согласится коротким «да», потому что в прихожей скрипит дверь и по дому разливается долгожданное, озаряющее всё вокруг: — Мам, я дома! Ты даже не представляешь, сколько в лесу ежевики! Чонгук тащил аж три полные корзины, — причитает мягкий голос где-то в коридоре и заставляет сердце альфы совершать кульбиты. — Да? Как здорово, сварим много варенья на зиму. А ты, котёнок, даже не представляешь, какой сюрприз у меня! — женщина оглядывает Юнги, улыбаясь уголком рта, и прикладывает указательный палец к губам, веля ему сидеть тихо. — Давай я закрою тебе глаза и отведу на кухню, чтобы было интереснее, — доносится из коридора. — Хорошо. А что там? — любопытничает мальчишка, и уже через пару секунд появляется на кухне с мамой. — Громко не кричи, у соседей ребёнок спит.       Чимин и не кричит, он лишь лепечет полузадушенное «Юнги», прикрывая ладошками рот будто в неверии, а после с разбегу запрыгивает в объятия. Мальчик не может сказать ничего, только обнимает крепко, насколько хватает сил, и мочит ханбок своего альфы слезами.       А Юнги большего и не нужно. Зачем вообще что-то говорить, когда Чимин настолько рад, что, кажется, оставит неожиданно цепкими пальцами синяки на его плечах? — Я тоже скучал, маленький, — шепчет Юнги, понимая, что сам готов если не разреветься, как Чимин, то просто упасть на пол, потому что от долгожданной близости по телу разливается тепло и ноги совсем не держат. — А я смотрю, вы не первый раз объятия практикуете, — нарочито ворчливо говорит чиминова мама. — И теперь будем делать так чаще, — всхлипывая, уже ничего не смущаясь, в плечо проговаривает мальчик и вновь утыкается альфе в шею.       А Юнги лишь пожимает плечами в ответ на вернувшуюся ухмылку женщины и целует светлую макушку. — Чиминни, я понимаю, что ты рад. Я счастлив тебя видеть не меньше, но давай слезай, я устал с дороги, мне тяжело.       Но Чимин не слушает, лишь жмётся плотнее. А спустя пару минут всё же отстраняется, и, глядя удивлённо в глаза напротив, выдаёт: — Ты так вкусно пахнешь…