You're mine

      Чимину пятнадцать и он счастлив больше, чем кто бы то ни было на земле, потому что у него есть Юнги. И это — константа.       Чимин не помнит, в какой момент он осознал, что живёт своим альфой. Его присутствием пронизан каждый день, его голос уже будто звучит внутри, его запах давно заполнил лёгкие, оседая по всему их периметру и припорашивая своим ароматом каждую частицу вдыхаемого и выдыхаемого воздуха. Его прикосновения ярко ощущаются кончиками пальцев на щеках, шее и позвонках, а его силуэт будто навсегда запечатлён под веками, стоит их прикрыть — и вот, его образ уже стоит перед глазами.       Чимин зависим от Юнги, как и Юнги от Чимина.       Заботиться об омеге, обучать его и просто быть поблизости стало для мужчины обязательным и жизненно необходимым. Потому что влюблённый, полный привязанности взгляд Чимина, его прикосновения, состоящие из одной лишь невыносимой нежности, его трепетные неловкие поцелуи и неиссякаемое желание быть рядом — всё со временем залечило кровоточащие раны на сердце Юнги, заставило его, едва бьющееся и покрытое непроницаемой коркой, ожить, забиться новым ритмом. Чимин избавил Юнги от самого страшного, выжирающего душу чувства — одиночества. Он одним лишь своим существованием дал ему место, куда он всегда может вернуться, дом, в котором его всегда ждут, и право на счастье. Но в тоже время Чимин стал для Юнги самой изощрённой пыткой с проверкой на выносливость.       Уже два года они живут на грани. На грани встреч, объятий, редких поцелуев, неловких вопросов, робких просьб коснуться и побыть рядом подольше. Юнги старается выполнять всё, о чём просит Чимин, но не подпускает мальчика слишком близко, обращается с ним аккуратно, обнимает неполно, со страхом, с вечным «осторожнее», пульсирующим в голове и порой причиняющим боль обоим.       И чем дольше ты идёшь напролом одной и той же дорогой, не сворачивая с пути, не видя других развилок и ориентиров, тем вероятнее, что очень скоро ты окажешься в тупике. Обернёшься, вдруг, и поймёшь, что попал в ловушку. В ней Юнги и оказался, стоя в гостиной дома омеги и вжимая в стену напуганного и пытающегося вырваться мальчика.       В этой ситуации не найти виноватых. Чимин не хотел, чтобы кончившаяся две недели назад течка вновь внепланово приходила, а Юнги не хотел быть в этот момент рядом. Но беда сделала, как и всегда — пришла оттуда, откуда не ждали.       Они вместе читали книгу, отдыхая после тяжёлого дня, состоящего из ремонта к зиме крыши, испещренной щелями и пропускающей холодный осенний ветер в дом. Они просто сидели рядом и ничего больше, играли в догонялки — кто быстрее прочтёт страницу. Потом Чимин приобнял альфу за пояс, а тот в ответ поцеловал его в висок.       Дальше Чимин не понял, что произошло, но отчего-то это лёгкое, почти невесомое, тёплое касание отдалось мурашками, а затем дрожью в теле. Рука Юнги, приобнявшая его за плечи, обожгла и пустила свой огонь по телу, что прошёлся тягучим жаром по внутренностям и обосновался тяжестью где-то внизу живота. Стало невыносимо хорошо и плохо одновременно. Закружилась голова, раскраснелись щёки, от слабости Чимин повалился назад к стене и сжал не слушающимися пальцами полу ханбока альфы. «Ты в порядке?», — услышал он, словно через глухой непроницаемый туман, а после так контрастно ярко почувствовал чужие руки на своих плечах, а там, внизу, растекающуюся горячую влажность. — Юнги… — хрипит парнишка, делая усилие над собой и облокачиваясь на стену в попытках подняться на ослабевшие ноги. — Что с тобой? — в полной растерянности спрашивает альфа, но через мгновение понимает. Малейшего движения омеги достаточно, чтобы его раскрывшийся запах за секунды обволок всё вокруг. — Я не знаю, что делать… Юнги… — мальчик в панике хватается за плечо мужчины и отчаянно глотает будто уплотнившийся и потяжелевший воздух, которого в лёгких становится слишком мало. — Что делала твоя мама обычно, Чиминни? — спрашивает мужчина, пытаясь сосредоточить внимание потерянного Чимина на себе. — Эй, посмотри на меня, ты же обычно пил настой, так? Где он? — Его нет, — выдыхает парнишка, прикрывая глаза, чтобы хоть как-то остановить вращение расплывающейся комнаты. — Мама новый ещё не готовила, рано… Как больно… — Где болит? — В животе. Там всегда болит…       Внутри вдруг что-то долго сдерживаемое срывается с узды. Юнги не знает, что им движет, когда он обнимает льнущего к нему омегу. Он просто хочет защитить, хочет, чтобы Чимину не было больно. Он не понимает, как выходит так, что Чимин, отвечая на объятия, оказывается зажатым между ним и стеной, и теперь тихо поскуливает от волнами приходящей боли и кратких поцелуев в шею.       Тело омеги становится чувствительнее в тысячу раз, а потому мгновенно отзывается на руки альфы, что оглаживают поясницу, и его бесчисленные хаотичные поцелуи. Боль почему-то начинает отступать, но это лишь усугубляет ситуацию. Становятся ощутимее прикосновения, жар и сладкая тяжесть между раздвинутых коленом мужчины ног.       Юнги обнимает крепче, прижимается всем телом, уничтожая любое маломальское расстояние между ними. Он отрывается от покусываний шеи и приникает к губам омеги, втягивая того в поцелуй.       Он получается влажным, торопливым и непривычно глубоким. Юнги впервые целует Чимина с языком. Он сдавливает пальцами челюсть мальчика, заставляя приоткрыть рот, лижет его губы и врывается в горячую тесность. Он всё делает сам, ласкает язык и нёбо, обводит кромку зубов, сплетает языки, а Чимин отчего-то не теряется под таким напором и начинает неумело отвечать. Он не знает, как правильно, но это и не нужно. Инстинкт помогает, велит расслабиться и поддаться альфе, откликаться на любое его прикосновение и повторять за ним.       Юнги окончательно рвет крышу от такого Чимина: тяжело дышащего, такого отзывчивого, самозабвенно отвечающего на поцелуй так, что и не поверить, будто это у него впервые.       Мужчина подхватывает омегу под бёдра, подсаживает и забирается ладонями под одежду.       Чимину тело прошивает дрожью от ладоней на своём животе. Они горячие, обжигают теперь не привычно через ткань, а по-настоящему, кожа к коже. И он пугается такой близости. Парнишка пытается отстраниться, но рука на затылке не даёт отодвинуться и на миллиметр. Чимин прикусывает губу Юнги, чтобы тот пришел в себя и остановился, но мужчина в ответ лишь крепче сжимает руки на его теле и углубляет то, что даже поцелуем назвать уже нельзя. Мальчику остаётся лишь тихо проскулить, потому что чужой язык в собственном рту не позволяет ничего другого.       Но альфа всё-таки разрывает поцелуй, когда вновь увлекается шеей и опробованием наощупь нежной поясницы омеги. — Юнги, хватит, — просит Чимин под шорох собственной одежды, сминающейся в руках мужчины. — Стой, пожалуйста… Юнги…       Омега продолжает умолять альфу, что оглядывает его горящими, будто обезумевшими глазами, что словно превратился в кого-то другого — совсем чужого и незнакомого. Он упирается ослабшими ладонями в плечи и пытается оттолкнуть, как-то разжать железную хватку. Когда просьбы и действия не дают никакого результата, паника захлёстывает волной. Она практически полностью гасит возбуждение, и мальчик чувствует, как слёзы обильными струями начинают скатываться к подбородку.       Это замечает и Юнги, когда влага попадает на его щеку. Он останавливается на секунду, ощущая, как чужая слеза стекает по лицу, замирает, гипнотизируя взглядом губы Чимина, а после поднимает глаза, сталкиваясь с испуганно раскрытыми чиминовыми.       Омега не видит в глазах мужчины ничего. Они пустые, темнее, чем обычно, будто подёрнуты чем-то и смотрят куда-то сквозь него. Но вот в его взгляде мелькает нечто осмысленное, он проясняется. Юнги смотрит на влажное от слёз лицо Чимина, который закусывает губы и всеми силами старается подавить всхлипы, и в его голове что-то щёлкает, устанавливая причинно-следственную связь.       «Остановись» — начинает вопить разум, напоминая, что перед ним ребёнок в слезах и полуобморочном от страха состоянии, «продолжай» — непререкаемо отвечает инстинкт, улавливая шумное дыхание, бархатную кожу под ладонями, возбуждённое юное тело и дурманящий, усилившийся многократно омежий запах.       «Нет», — то ли в слух, то ли про себя чуть ли не ревёт Юнги, усмиряя сорвавшегося с цепи и теперь беснующегося внутри альфу, и нечеловеческим усилием разжимает хватку. Чимин выскальзывает из его рук и отбегает прочь. — Юнги, — робко зовёт он мужчину, что привалился к стене и закрыл лицо ладонями. — Юнги, всё в порядке… — когда паника отступает, Чимин пытается хоть как-то объяснить ситуацию и приободрить будто загнанного в угол альфу.       Но Юнги его не слышит. «Не ходи на улицу, дождись мать» — это единственное, что бросает ему мужчина, стремительно покидая дом.       Он громко хлопает дверью, напоминая себе, что возвращаться нельзя и брать то, что и так принадлежит ему, ещё не время. Он быстрее уносит ноги, понимая, что сейчас тело отказывается слушаться и требует заглушить прорвавшееся наружу и поглощающее с головой желание.       Юнги не помнит, как добирается до борделя. В памяти остаются лишь обрывки долгой ночи, в которую он вбивал в матрас какую-то девушку, и образ напуганного, с упрёком смотрящего на него Чимина, застывший перед глазами и заставляющий себя ненавидеть.