You're mine

— Ты выпил лекарство? — это первое, что спрашивает Юнги, смотря на омегу, сидящего на крыльце. Чимин будто застыл, глядя перед собой, закусил губу, свёл брови к переносице, выдавая свои переживания. Он выглядит болезненно бледным и очень маленьким, беззащитным, будто закрывшимся от мира.       Однако услышав знакомый голос, мальчик мгновенно поднимает голову и подрывается навстречу, лепечет тихое «да». Но Юнги останавливает его жестом в нескольких метрах от себя и принюхивается. Настойка действует, омежий аромат практически не чувствуется, Чимин пахнет не сильнее, чем обычно. — Прости меня. — Юнги, ничего страшного… — Да уж «ничего страшного», — горько усмехается мужчина, с сожалением смотря на мальчика, приближающегося к нему, несмотря на запрет. — Ты понимаешь, что произошло? — продолжает альфа, серьёзно смотря парнишке в глаза. — Что я чуть не изнасиловал тебя? — он сжимает плечи Чимина и не даёт ему ещё больше сократить расстояние. — Но ты остановился. Только не отталкивай меня теперь… Пожалуйста… Это ещё хуже, — шепчет Чимин, вывернувшись из его рук и несмело прижимаясь к груди. — Не оттолкну, — обещает Юнги. — Мне так жаль, маленький… Прости меня, я очень виноват.       Чимин не отвечает. Он лишь оплетает руками поясницу альфы, чувствует, как тёплые ладони укладываются на его плечах. Он ищёт привычного спокойствия, утыкаясь носом в ложбинку меж ключиц, и глубоко вдыхает свой самый любимый на свете аромат. И лишь пары вздохов хватает, чтобы понять — что-то не так. — Чем ты пахнешь? — спрашивает парнишка, отстраняясь и недоумённо смотря Юнги в глаза. — То есть?       Мальчик игнорирует встречный вопрос. Только смотрит пристально и приоткрывает губы от приходящих в голову догадок. — Юнги… Почему ты пахнешь ещё чем-то? — Чем, Чиминни? — Неужели ты… Ты был с кем-то? — решается он неловко озвучить свои мысли, а затем отводит взгляд, безвольно опуская вдруг ослабшие руки, и чувствует, как в носу начинает неприятно пощипывать. — Так, объясни мне нормально, с чего ты это взял? — Когда ты ушёл от меня вчера… Ты ведь пошёл к другому омеге? — голос сипнет от волнения. — Мама говорила, что альфа пахнет двумя запахами, если он и омега вступают в связь, но я так не пахну… То есть ты… С кем-то другим?       Юнги бледнеет и чувствует, как что-то обрывается внутри, ухает вниз стремительно, а по телу холодной липкой волной растекается страх. Он убирает вмиг похолодевшие ладони с чиминовых плеч и тихо произносит обескураживающее и наотмашь бьющее обоих «да». — Но зачем? — смахивая первые непрошенные слёзы, спрашивает мальчик и делает шаг назад. — У тебя есть я… Мы же пара… Почему, Юнги?       Чимин всхлипывает громко и чувствует, как внутри всё сжимается. Что-то там, между рёбер выпускает длинные острые иголки и начинает нещадно колоть внутренности, доставляя сильную боль. Сердце бьётся отчаянно, а в голове ему в ритм пульсирует в виски мысль о том, что Юнги его предал. Вот так просто, ничего не сказав, взял и выбрал себе в пару кого-то другого. — Нет же! Ты неправильно понял, — в горле хрипит от сковавшего его спазма, но Юнги, словно читая мысли, пытается убедить мальчика в обратном. Он хочет обнять и успокоить омегу, но тот отшатывается от его рук и отбегает в сторону дома. — Почему ты так сделал? Я не понимаю… Ты ушёл к кому-то, хотя у тебя есть я… — Чимин… — Мы ведь предназначенные… Ты говорил, что я нужен тебе, что ты меня никогда не оставишь, но ты отдал себя другому человеку! Как же так можно? — Ты нужен мне, Чимин. Я не могу отдать себя никому, потому что принадлежу тебе. — Это не так. Теперь уже нет… Не подходи ко мне! — просит мальчик, отходя ещё дальше от приближающегося альфы. — Выслушай меня! Ты просто не понимаешь… — Нет, всё понятно. Просто уходи! — бросает парнишка, замирая на пороге. Он смотрит на альфу огромными глазами, с плещущейся в них глубокой обидой и разочарованием, а после вытирает немногочисленные слёзы, тихо всхлипывая, и добивает безжизненным сухим: — Видеть тебя не хочу.       Чимин резко разворачивается, пряча хлынувшие слёзы, и уходит, запирая практически перед носом мужчины дверь.       Юнги стучит долго. Но в ответ ему тишина.       Он уходит только глубокой ночью, несколько часов просидев под забором, в попытках найти хоть одну причину, почему он должен уйти отсюда один, покинув презирающего его истинного.       Он в ярости разбивает о стену в кровь костяшки, стискивая зубы от физической боли, от пустоты в порванной ране, что снова зияет вместо выпавшего куда-то сердца, и от осознания того, что он в очередной раз облажался, своими же руками сломав то, что так бережно хранил и впервые по-настоящему полюбил.