You're mine

— Что между вами произошло? — Истинность. — Юнги, я серьёзно. — И я тоже. — Я была у него. Сдался на четвёртый день, подпустил хотя бы мать. Я уже собралась идти к тебе, чтобы придушить и хотела хотя бы узнать за что. Но он сказал, что ты ему ничего не сделал, заступался. — Я его чуть не изнасиловал… Ну, я жду остроумный ответ. — Продолжай. — Мы вечером читали вместе книгу, у Чимина началась течка. Потом мы целовались, кажется. Насколько я помню, я начал его раздевать, он испугался, я отпустил и ушёл. В бордель. Трахал какую-то девчонку, потому что это уже невыносимо. С утра пришёл к нему, узнать как он, принял настой или нет, вернулись ли вы, вдруг нужна была помощь… С какого чёрта меня вообще к нему понесло… Я не знал, что Чимин учует её запах на мне, я вообще не знал, что людей можно чуять. — Та девушка была омегой, скорее всего. — Я тогда этого не понял и это уже не имеет значения. Он теперь считает, что я выбрал себе другую пару. — Он не понимает, что есть разница… Ну, в вашем случае. — Нужно было объяснить. — Нужно было. Самое время тебе пойти к нему и сделать это. — Я для него предателем стал. — Юнги, он ждёт тебя. Жутко переживает, что оттолкнул. Он безвылазно сидит в комнате все эти дни, практически не ест. Поплакал пару раз ночами, но больше я не слышала. Мы же взрослые, стараемся соответствовать. Он меня-то подпустил на пару минут, когда я сказала, что иду к тебе разбираться. С огромными глазищами открыл дверь и стал убеждать, что «Юнги ни в чём не виноват», что ты чуть ли не святой. — Мне ясно дали понять, что знать меня не желают. — Не знать, а видеть… Ему нужно было время. Но он уже сильно скучает. Утром спустился на кухню, хотел что-то спросить, ясное дело, что о тебе, потому что так и не решился.  — Допустим, я приду, извинюсь, и он меня простит. Это в лучшем случае. Но что дальше? Мне даже находиться рядом с ним сложно, не говоря уже о близости. Он уже течёт не по расписанию, а просто от моего присутствия. Мы два года рядом, не только его организм сходит с ума, мой тоже. Доиграемся, дождёмся момента, когда я уже не смогу остановиться. Я так не хочу. — Я думала об этом. И, сказать честно, Чимину приходится, наверное, ещё хуже, чем тебе. Я не умею варить хорошего настоя, облегчающего течку. Едва ли помню правильный рецепт. Поначалу лекарство ему помогало, но потом выяснилось, что оно почти не имеет никакого эффекта. Только ослабляет обоняние и перекрывает запах. Чимин каждый раз мучается от головокружений и сильной боли в животе, не проходящей ни днём, ни ночью. Обычные обезболивающие не работают. Он даже с кровати не может встать без того, чтобы не споткнуться о собственные ноги. Сначала спит постоянно, температурит, к концу тело привыкает к боли и он передвигается свободнее. Он ничего не говорит тебе, потому что не хочет ставить в неудобное положение, обвинять в чём-то. Скорее всего, течки такие болезненные, потому что вы постоянно друг с другом, но ничего не делаете, чтобы подтвердить истинность. Вот его организм и выдал сюрприз, как только появился шанс тебя спровоцировать. — Нам больше не видеться? — Я сомневаюсь, что это поможет. — Тогда как быть? Мне заняться с ним сексом? Он вообще знает, что это такое? — Знает. Это уже на твоё усмотрение, но только с его согласия. — Серьёзно? — Боже, я сама уже не знаю что лучше… Да, маги не люди, те в пятнадцать женятся, но для омег это рано, обычно они ещё дети малые, только вступающие в пубертат. Но вы же исключение. Решай, Юнги. Я сказала тебе, как есть. Если не секс, то поставь, хотя бы, ему метку, признай его. Он это оценит. Я думаю, что когда Чимин почуял на тебе чужой запах, то просто случился приступ ревности. Он, наверное, и сам не понял, почему разозлился, подумал, что его ты не трогаешь вообще, хотя вы оба хотите обратного, что ты даже метку ему не поставил, но зато с кем-то другим, вдруг, стал близок так, как не был никогда с ним. И всё, вывод: я ему не нужен, у него есть кто-то лучше. А что это, если не ревность? Это у него такое детское собственничество, ведь ты у него всегда под боком, бегаешь за ним, потакаешь, такой ручной Мин Юнги с пометкой «моё» на лбу, а тут вдруг раз и кто-то эту пометку не заметил и Юнги уже не только его. Конечно, он расстроился и испугался. Он ведь, хоть и дитя по возрасту, но понимает, что между вами. Он чувствует огромную вину перед тобой. Несколько недель назад он подошёл ко мне вечером после твоего ухода и сказал, что жалеет о том, что ровным счётом не даёт тебе ничего, кроме забот и проблем. — Это не так. — Иди и докажи ему. — То есть у меня полная свобода? — Да. Это ваша жизнь и ваши отношения, решай сам, что для твоего омеги лучше. — Чимин, — несмело окликивает Юнги мальчика, стоя за дверью его комнаты. — Маленький, открой, давай поговорим.       Не дождавшись ответа, он стучит в глухую деревянную дверь снова. Мужчина слышит тихий шорох, подтверждающий, что мальчишка в комнате, а не сбежал через окно, только заслышав, кто к нему пожаловал. Уже хорошо. — Чиминни, — продолжает Юнги, чуть ли не вплотную прижавшись ухом к двери, чтобы было слышнее. — Я понимаю, что ты обижен и разочарован во мне. Я с тобой согласен. Но дай мне хотя бы попытаться объяснить, почему я такой поступок совершил. Нужно поговорить, потому что я не знаю, что ещё я могу сделать. Нам стало слишком сложно друг с другом, я тоже это вижу, и я подумал, что, наверное, для нас будет полезным побыть некоторое время порознь. Ты подрастёшь, и я больше не буду чувствовать себя ничтожеством, заявляющим свои права на чужого ребёнка. Но я не хочу уходить молча, не хочу быть в твоих глазах бросившим тебя предателем. Поэтому открой и дай хотя бы обнять тебя на прощание, я очень хочу сказать в глаза, что люблю тебя. — Хорошо, — разочарованно кивает головой мужчина, вновь не слыша ничего в ответ. И это безразличие свинцом скапливается в сердце, замедляя и утяжеляя его. — Прости меня, Чимин. Наверное, мне и впрямь лучше просто уйти.       Юнги разворачивается и слышит очередной, но более громкий шорох. Он улыбается и сильно топает по деревянному полу, ступая в сторону лестницы, а затем едва слышно возвращается обратно к комнате. Он замирает на пороге, слушая лёгкий бег по ту сторону стены.       Когда дверь открывается и за ней показывается обеспокоенная омежья мордашка, Юнги предусмотрительно упирается в дерево рукой, потому что Чимин, испугавшийся, что альфа по-настоящему уйдёт, и бросившийся, чтобы остановить его, уж никак не ожидал, что тот будет стоять на пороге и широко улыбаться. Мальчик пробует захлопнуть дверь, понимая, что попался на уловку, но рука Юнги ему не даёт. С возгласом «попался, мелкий!» альфа сгребает Чимина в свои руки, не обращая внимания на протесты и кулачки, ощутимо бьющие в спину, захлопывает дверь и несёт его к постели.       Он усаживает насупившегося омегу на простыни, поправляет его сбившуюся одежду и довольно осматривает мальчишку, с лица которого с каждой секундой тает суровая маска, а из взгляда улетучивается враждебный настрой. Чимин соскучился и давно простил, это становится понятно сразу, как только он заглядывает альфе в глаза. Он смотрит мельком, будто боясь обжечься об то, что запросто пробьет его ледяную стену и заставит, растеряв последние остатки гордости, кинуться Юнги на шею. — Я рад, что мы всё-таки поговорим, — улыбается Юнги, садясь напротив и обхватывая кисти мальчика тонкими пальцами. — Ты правда собрался уходить? — дрогнувшим голосом уточняет Чимин. — Только если ты этого хочешь. Я не хочу. Но тогда нам нужно понять, что мы будем делать дальше. Ты считаешь, что я тебя предал, ты обижен и не подпускаешь меня к себе, поэтому оставить тебя в покое — единственный логичный выход. — Но я же пустил… — Да, случайно попавшись на хитрость. — Нет, я правда не хотел, чтобы ты уходил! И сейчас не хочу… — И ты рад меня видеть? — Я всегда тебе рад, — с трудом поборов спазмы, сковавшие горло, отвечает Чимин, смотря куда-то перед собой. — Даже если я тебе стал не нужен.       Юнги снова чувствет, как в груди ухает вниз, когда он замечает в будто потемневших глазах парнишки неподдельную боль. Такая эмоция проскальзывает на лице Чимина впервые, а потому он не может сдержать себя, сжимая мягкие ладони в своих руках и затем обнимая мальчика, что доверчиво прижимается в ответ. И Юнги ощущает, как его сердечко тоже заходится в бешеном ритме. — Не говори так никогда, ладно? — шепчет мужчина омеге в висок, соприкасаясь губами с его кожей и вызывая волну мурашек, скачущих по ней от шеи вниз по позвоночнику. — Ты мне нужен больше, чем кто-либо или что-либо в этом мире. Запомни это и никогда в этом не сомневайся. Но быть рядом с тобой стало очень непросто. А потому, если мы и дальше хотим всегда быть вместе, нам нужно во многом разобраться, согласен? — Да… — Хорошо, — кивает Юнги, размыкая объятия и вновь опускаясь на колени перед Чимином, чтобы видеть каждую его эмоцию, улавливать каждый взгляд. Но руки он не убирает, сжимая и поглаживая подушечками пальцев запястья. — Как твоё самочувствие? Твоя мама рассказала мне про то, как тебе больно в течки и оказывается, что ты долгое время героически молчишь об этом. — Со мной всё хорошо, это ничего страшного, — краснея отвечает мальчик, впервые слыша «течка» из уст Юнги. И от такого звучания этого слова становится очень неловко. — Чиминни, ты знаешь, почему тебе больно? Знаешь, зачем нужны твои течки и к чему они ведут? — Да, знаю… — К чему? — Ну… — бормочет мальчик, понимая, что ещё чуть-чуть и он просто сгорит со стыда. — Не стесняйся говорить со мной об этом, тебе нужно разобраться. Здесь нет ничего страшного или постыдного. Твои течки ведут к сексу. Это совершенно обычное слово, такое же, как и тысячи других.       Чимин кивает и пытается зацепиться взглядом хоть за что-то в комнате, но Юнги перекрыл собой почти всё пространство и остаётся только рассматривать красиво сплетённые узоры его военного ханбока. — Течка нужна, чтобы обеспечить потомство истинной паре. Когда она приходит, твоё тело показывает, что готово к его появлению, хотя пока это не совсем так, потому что ты ребёнок, а значит тебе ещё не время иметь своих детей, ведь течки начались у тебя слишком рано. В такие дни твой природный аромат раскрывается, усиливается, манит меня, и я не в силах ему сопротивляться. Я не знаю, как объяснить это, думаю это словами не передать. В тот вечер у нас было нечем перекрыть твой потрясающий запах, к тому же тебе было больно и плохо. Я чётко помню мысль о том, что хотел защитить тебя, как-то помочь, и что-то в голове нашептало, что нужно просто стать ближе. Чем закончилось, ты помнишь и сам. И так может случится снова, если не хуже, потому что в подобные моменты я не могу себя контролировать, всё в тебе способствует тому, чтобы я сорвался. — Значит со мной что-то не так? — Нет, всё так, маленький, и даже всё слишком правильно. Я люблю в тебе абсолютно всё: и твоё личико, и руки, и шею, волосы, голос, глаза, всё, Чимин. Ты так нежно прикасаешься ко мне, мне так нравится тебя целовать. У тебя милые повадки, все до единого жеста, ты любознательный, с интересным взглядом на мир, с собственным мнением, с огромной кучей размышлений и стремлением знать больше и больше. Как тебя можно не любить и не хотеть со всем этим? А тут ещё и природа берёт своё и мучает нас обоих… — То есть нам, чтобы стать парой и любить друг друга, нужно заниматься сексом? Тогда ты мог бы остаться со мной, а не уходить. Я испугался только того, что ты совсем не слышал меня, и мне было непривычно то, что я почувствовал, но ты же сам сказал, что я готов… — Нет, Чиминни. Если бы я остался, то не вышло бы ничего хорошего. Я ведь вообще не мог думать, я не замечал ничего, я чувствовал… Не знаю, как это объяснить… Только бешеную тягу к твоему телу и желание присвоить. Если бы я не остановился, то просто бы изнасиловал тебя и уж поверь, такой секс — это самое ужасное, что может случиться с омегой. — Но лучше так, я бы мог потерпеть. Пусть лучше бы ты сделал это, и мы стали настоящей парой… — Нет же… — Почему тогда мы не сделали этого раньше? Зачем бегать? Ты даже не поставил мне метку, не признал меня и отдал себя другому… Я не понимаю. — Потому что я не могу делать с тобой всё, что мне хочется. Ты ребёнок, Чимин. Маленький мальчик. Да, я люблю тебя, да, мы с тобой предназначенная пара, да, природа велит и требует, но это не меняет того, что тебе всё ещё слишком мало лет. У тебя детское лицо и голос, маленькие ручки и ножки. Видишь? Даже моя ладонь размером с твои две коленки. Ты заметно миниатюрнее меня. По росту и телосложению ты ребёнок, по мышлению и мироощущению тоже. Каждый раз, когда я обнимаю тебя или целую, то остро чувствую различия между нами и мне становится совсем паршиво, потому что я понимаю, что совращаю дитя. — Но нам же нравится… Почему не принять всё это и просто не продолжить? — Потому что в продолжении приятного мало. У нас ещё не было секса, а первый раз для омеги всегда очень болезненный, ты не будешь чувствовать больше ничего, кроме боли. И в первый раз, и во второй, и в третий… — Знаю. — Хорошо. Просто пойми, что ещё рано. Когда ты подрастёшь, окрепнешь морально, будешь готов, когда я перестану чувствовать себя извращенцем, мы сделаем это. Между нами будет всё, что только может быть. — Но пока ты будешь заниматься этим с другими? — спрашивает шёпотом Чимин, сглатывая и до боли прикусывая щёку. — Нет, не буду. Дождусь тебя и… — Будешь мучиться… — Нет, это не идёт ни в какое сравнение с тем, как страдаешь из-за меня ты. Прости меня. То, что случилось — это была потребность, без капли разума или осознания. Я даже не знал того человека, не чувствовал абсолютно ничего, даже лица не запомнил, не говоря уж об имени. В этом и разница, Чиминни. Есть секс, что ведёт только к удовлетворению потребности, одна лишь животная похоть и ничего больше. А есть занятие любовью, когда двое становятся по-настоящему близки, потому что не просто хотят, а хотят именно друг друга. Понимаешь? — Да. — То, что ты почувствовал, когда я пришёл к тебе тогда, было ревностью. Это страх, что кто-то близкий и дорогой для тебя нашёл кого-то лучше, чем ты, и предпочёл его. Ревность испытывать нормально, это неприятное, болезненное чувство, но оно значит, что я тебе не безразличен, что я тебе нужен и ты боишься меня потерять. Это важно, ведь я чувствую к тебе то же самое. Но ты не бойся, маленький. Для меня в мире кроме тебя не существует больше никого. Ты пока не можешь понять этого, и слава богу, я надеюсь, ты никогда не узнаешь, что такое одиночество и долгое ожидание в неизвестности. Но зато я знаю, что это, ведь я ждал тебя столько, сколько ты ещё не жил, я любил тебя уже тогда, когда тебя ещё не было на свете. И ты слишком долго не приходил ко мне… — Прости… — Извиняться за это глупо. Но тем не менее… Сначала я продолжал ждать и жить дальше, надеялся, что это просто проверка судьбы, что-то вроде равноценного обмена — пройти испытания в одиночку и не отчаяться, прежде чем получить то, что больше всего на свете желаешь. Но самое важное испытание — жизнь в отсутствие тебя — я не прошёл. Отказался от надежды, перестал верить в то, что ты существуешь, решил, что быть мне одному до самого конца. Я всё-таки отчаялся, сам себе вбил в голову, что неполноценен, что я бракованный, потому что рождён без омеги, а после я озлобился и из-за этого совершил многое, о чём буду вечно сожалеть. Я уже не жил, а существовал, ввязывался в разборки и передряги, размахивал мечом направо и налево, лишь бы только побыстрее уйти из такой жизни. Но достигнув дна, опустившись ниже некуда, я вдруг встречаю тебя. Своего омегу, настоящего истинного, того самого, о котором я уже и не мечтал. Моего милейшего кроху, который будучи таким маленьким и напуганным до смерти, всё же смог принять меня.       Так скажи, как же я мог выбрать кого-то другого, если ты то, ради чего я живу? Моя никчёмная жизнь принадлежит тебе, Чимин, как и сердце, душа, тело. Всё это не стоит и твоего волоска и мне очень жаль, что тебе в пару достался именно я. Но раз так случилось и ничего не изменить, то я решил быть достойным тебя, дать тебе всё, что я способен дать, защитить тебя ото всех, включая даже самого себя. Но получилось всё наоборот… Я не справился, маленький, как и всегда. В самом важном снова облажался… Прости, что тебе так не повезло…       Юнги вытирает скатывающиеся по собственным щекам солёные капли и понимает, что продолжать говорить больше не может. Он сказал так мало, не выразил и сотой части своего сожаления, дал Чимину прикоснуться лишь к крупице от своей безграничной любви к нему. Но омеге этого достаточно. Чимин никогда не видел, чтобы Юнги плакал, а потому он теряется и неловко зарывается пальцами в чёрные пряди мужчины. Парнишка рассеянно смотрит на Юнги, вытирающего глаза, и совсем не понимает, что ему делать со своим вдруг растерявшим всю свою уверенность и силу альфой.       Юнги обхватывает мальчика за талию, жмётся влажной щекой к его груди и тихо шепчет извинения, мешающиеся с признаниями в любви. Чимину от его искренности щемит в груди и становится очень-очень тепло. Он чувствует, точно знает, что мужчина не лжёт, а оттого он окончательно прощает всё и сразу. Он обнимает Юнги за плечи, перебирает успокаивающе его твёрдые пряди, массирует кожу головы, и, тихо шепча куда-то в макушку, впервые признаётся альфе в том, что любит его в ответ. И теперь у них новая грань. Та, в которой Чимину не запрещается любить.       Они целуются долго и как-то совсем по-новому. Без неловкости и осторожности, без неполных изучающих касаний на пробу и ноток любопытства, только с одной лишь любовью, обозначающей ту самую границу где-то между нежностью и отчаянным сумасшествием друг по другу.       Мужчина, прижимаясь губами к розоватой щеке мальчика, не может отказать умоляющему «Юнги… Давай, как тогда, пожалуйста…», и вот Чимин обмякает и плавится в сильных объятиях.       Юнги не просто обнимает, как обычно — крепко прижимая к груди, но совсем не наполняя свои действия чувствами — теперь он уверенно проходится ладонями по чиминовым плечам и спине, прижимает всё ближе, сминая пальцами ткань его одежды и упругую кожу под ней. Он зарывается пятернёй в белокурые волосы, оттягивает, перебирает, наслаждается их густотой и гладкостью. Он давит на затылок, целует всё глубже, скользит языком по чужим губам и нёбу, целует всё, что попадается на пути, изучая на вкус кожу, запоминая каждый её миллиметр и изгиб.       Чимин чувствует слабость и руки альфы, что успевают одновременно касаться везде. Так ярко ощущает крепко прижатый к нему твёрдый торс и собственный скрученный в узел, сладко ноющий живот, видит только бархатную темноту перед глазами и полностью погружается в мягкость чужого рта, а его отбивающее дроби сердце окончательно тонет в щемящей влюблённости.       Сидеть на коленях у альфы неловко, соприкасаться с ним животами и чувствовать под своими бёдрами твёрдые его смущающе, это даже больно немного, но зато как никогда близко, так, что ближе некуда. И это сводит с ума, заставляет окончательно забыться.       Но зато Юнги не забывает. Целовать своего омегу он может вечно, ровно, как и прикасаться к нему, ловить губами его судорожные выдохи. Но Чимин слишком отзывчивый, неосознанно делающий всё слишком правильно, а оттого он слишком быстро доводит альфу до грани. Юнги с огромным трудом разрывает поцелуй и отстраняется от мальчика, вцепляясь пальцами в его плечи. — Подожди, Чиминни, — задыхаясь, просит он, видя, что омега тянется обратно к его влажным губам. — Постой. Мне нужно привыкнуть… — шепчет Юнги, прижимаясь лбом ко лбу и прикрывая глаза.       Мужчина кладёт ладони на чиминовы бедро и поясницу, чтобы ещё больше чувствовать контакт с его телом. Он пытается смириться с твёрдостью между собственных ног, с приятной тяжестью на его коленях, с кружащим голову омежьим ароматом.       К такой совокупности привыкнуть сложно, невозможно почти, но он должен. Клин клином вышибают. Нельзя поддаваться соблазну, он обязан учиться останавливаться, терпеть и не продолжать, и только тогда можно будет больше не бегать и позволять себе чуть больше.       Чимин всё понимает и тихо ждёт. Он осторожно обнимает альфу за плечи и успокаивающе гладит его по волосам и вискам. Этот нехитрый жест заставляет Юнги вдруг рассыпаться в мелкий песок и расплавиться одновременно. Он чувствует, как возбуждение уходит на второй план, а вместо него остаётся что-то странное, какое-то необычное чувство, похожее на ощущение, будто над ним взяли покровительство. Мужчина усмехается негромко и прижимается лбом к чиминовым ключицам, когда понимает, что, наверное, так чувствует себя пес, которого приручили. И Юнги соврёт, если скажет, что это ощущение ему не нравится. Быть прирученным Чимином, быть ведомым им оказывается чертовски приятно.       Несколько часов напролёт они лежат рядом, сплетая руки и ноги, чередуя долгие неторопливые поцелуи с разговорами обо всём на свете. Вновь и вновь тихо звучат признания в любви, что слетают прямо с губ и, не путешествуя по воздуху ни секунды, доходят до уха.       А ещё Юнги к Чимину привыкает. Омега близко, прямо в его руках, льнёт, целует, трогает, порой заставляя мужчину стискивать зубы, но держать себя в руках у него получается. И даже больше, выходит не только стойко терпеть близость истинного, но и ею наслаждаться.       Они отвлекаются друг от друга только когда за окном сгущаются сумерки. Да и то не по своей воле, а потому что в комнату заглядывает мама омеги, вернувшаяся с работы. Чимин краснеет по самую шею и, будто ужаленный, вскакивает с кровати. Он не знает, куда деть взгляд, поправляя смятую сбившуюся одежду и проводя языком по зацелованным ярко-алым и саднящим губам. Но Юнги не теряется, отвечает на ироничное «помирились что ли?» согласием и треплет стушевавшегося омегу по волосам.       Он собирается уйти, но Чимин вопреки неловкости крепко держит за руку и отпускать не желает.       Мужчине стелют в гостиной и это первый раз, когда он засыпает заботливо укрытый одеялом, слыша нежно-певучее «спокойной ночи» над ухом и чувствуя на щеке поцелуй.       Однако на этом открытия не заканчиваются, потому что уже будучи в полудрёме Юнги чувствует, как рядом с ним прогибается матрас под чьим-то весом. Он с трудом открывает глаза и в полной темноте не видит ночного гостя. Но видеть и не нужно, потому что своего омегу он узнает даже по его малейшему жесту или дыханию, не говоря уже об аромате, что припорошен запахами свежей одежды и травяного мыла.       Чимин аккуратно ложится рядом, щекоча влажными волосами подложенную под голову руку Юнги, и не решается обнять альфу, боится разбудить. Вот только подняв глаза, он выясняет, что тот не спит и смотрит на него, моргая сонными глазами. — Извини… — шепчет мальчик, — Я не хотел тебя будить. — Я не спал. Почему ты пришёл? Плохие сны снятся? — Нет. Просто я не могу сидеть в комнате, зная, что ты здесь. — Зачем сидеть, Чиминни? Ложись и засыпай. — Не хочу, не сплю уже которую ночь. Можно я полежу с тобой? Может засну… — А утром нас увидит твоя мама. Снова будет неловко, — улыбается Юнги, тем не менее укрывая Чимина одеялом и притягивая ближе. — Мы же просто лежим… — Юнги… Спишь? — спустя несколько минут, слегка отстраняясь, шепчет омега, чувствуя, что сон так и не собирается приходить. — Нет ещё. Ты меня заразил бессонницей. — Я не специально, — хихикает парнишка. — Я забыл спросить… Что ты принёс в том мешочке, который был у тебя на поясе? Я его ещё вечером заметил. — Заживляющую мазь и бинты. — Зачем тебе это? — обеспокоенно удивляется Чимин. — У тебя есть раны? — Нет, маленький, это для тебя, — улыбается Юнги. — Для меня? — Ну, знаешь ли, метку ставить не так уж и просто, она долго заживает и сильно болит, мне нужно будет делать тебе компрессы. — То есть ты хотел… — неожиданно громко, хоть и вполголоса, восклицает Чимин, подскакивая. — Тихо-тихо. Да, я хотел поставить тебе свою метку, но мы нашли занятие поинтереснее… А что, страшно? — спрашивает Юнги, шире улыбаясь в ответ на заметный в тусклом свете заглянувшей в окно луны целый спектр эмоций от понимания и волнения до лёгкого испуга, промелькнувшего на лице мальчика, — Но ты же сам так хотел метку. — Да… И ты правда поставишь мне её? — Утром, Чиминни, обязательно. — Нет, чего ждать… — проговаривает Чимин и отодвигает воротник рубахи, давая альфе лучший доступ к шее, а затем придвигается ближе и прикрывает глаза в ожидании. — Точно уверен? — спрашивает Юнги, поднимаясь и проводя пальцами по омежьей венке. — Назад пути нет, это навсегда. И это очень больно, ведь мне придётся прокусить тебе кожу. Поверь, приятного мало. — Давай, Юнги…       Чимин всеми силами старается не плакать, когда острые клыки вгрызаются в его шею. Но слёзы всё же брызгают из глаз, потому что это и впрямь оказывается очень больно. Он пытается вывернуться из рук альфы, когда чувствует пульсирующую, будто разрывающую боль в шее и горячие капли, скатывающиеся к ключицам. — Уже всё. Потерпи. Я сейчас перевяжу ранку и будет легче. Ты молодец.       Мальчик всхлипывает и кивает, вытирая слёзы. Юнги аккуратно стирает кровь и наносит мазь, лаская невесомо подушечками пальцев раскрасневшуюся шею омеги.       Не проходит и нескольких минут, как укрытый одеялом и пригревшийся Чимин затихает, прислушиваясь к ощущениям. Странно, но шея, что была сплошной болезненной зоной, вдруг практически перестаёт ныть. Краснота и жжение не сходит, но теперь чувствуется пульсация в венке и тяжесть под тканью бинта, а ещё отчётливее ощущаются губы Юнги, что невесомо выцеловывают мягкую кожу. — Я теперь твой омега? — тихо спрашивает Чимин, перебирая волосы альфы. — Да, маленький. Теперь ты мой омега. Всё ещё болит, Чиминни? — блуждая уже где-то на грани сна и реальности спрашивает Юнги, вдыхая аромат мальчика, что, наконец, начал сплетаться с его собственным. — Нет, мне больше не больно.