You're mine

      К Хосоку они впервые съездили жарким июльским летом, сразу после того, как высохли дороги после долгих проливных дождей, а Юнги, наконец, ненадолго отпустили со службы. Там, в деревне, гуляя по живописным лугам и тёмному прохладному лесу, купаясь в неглубокой, кристально чистой речке и каждое утро наслаждаясь пением птиц и вечерним стрёкотом цикад, они справили и шестнадцатый день рождения Чимина.       Сказать, что Чимин от поездки был в восторге — не сказать ничего. Он сразу же сошёлся с Тэхёном, проникнувшись к нему взаимной любовью. Эти двое только увидели друг друга, растянули улыбки до ушей и чуть ли не сразу убежали сплетничать в сад на заднем дворе. Юнги даже начал ревновать, потому что его омега настолько увлёкся новым другом, что совсем позабыл о маме и альфе и практически не отводил от того взгляд. Тэхён занимается садом или прибирается в доме — Чимин тут как тут, берёт на себя часть дел, хихикает и болтает с ним обо всём на свете, старший омега возится с детьми, укладывая их спать, и младший где-то за его спиной тихо наблюдает и шёпотом просится в помощники. — Да расслабься ты, — твердил Хосок, стирая пот со лба и ставя вёдра с водой у калитки. — Вы ему и так дома круглосуточно глаза мозолите, надоели уже за столько лет. А тут всё по-другому и омега, такой же, как и он, да ещё и по характеру похожий, маленькие дети, собака, природа. Конечно, ему с ТэТэ интересней, он ему и рассказать кучу всего может и научить кое-чему, — ухмыляется альфа и поигрывает бровями, а после в голос хохочет над Юнги, что закатывает глаза, хватает вёдра и скрывается за забором.       Чимин и впрямь многое узнал от Тэхёна, всюду по пятам следуя за ним, наблюдая, спрашивая. Каждый вечер они сидели на заднем дворе, под ивой, обнимались, потому что старший омега оказался очень тактильным и к пухленьким рукам и щекам младшего проникся особой любовью, тиская того постоянно и используя в качестве подушки, пили свежий сок, и говорили, говорили, говорили. О хозяйстве, о детях, о магии, о течках и об отношениях, обо всём, что волновало младшего. Наконец, Чимин мог свободно откровенничать, не краснея и не белея от стыда, а тихонечко шепча на ухо, выкладывать Тэхёну всё, что наболело и беспокоило. «А давно вы тут живёте?», «А какие у тебя силы? И почему меня в последнее время магия не слушается?», «А тебе тоже приятно, когда Хосок тебя трогает и целует?», «А как вы впервые… Ну-у-у, ты понял…», «А я Юнги не разонравлюсь, после того, как мы…», «А рожать тебе было больно?»…       Чимин получил ответы на всё. Быстро понял, что даже если и больно, то того стоит, ведь после приятно и по-настоящему ценно; что если магия не слушается, то нужно перестать нервничать по пустякам, ведь она реагирует на душевное состояние, и практиковать её чаще, как Тэхён, который постоянно развлекается, создавая из воды ледяные скульптуры; что жить здесь, на природе, вместе со своей семьёй — очень здорово, несмотря на вечное затишье и ежедневный тяжёлый труд.       Чимин не хотел уезжать. В ночь перед возвращением долго обнимал ТэТэ, своего «самого любимого в мире хёна», задавал свои последние «почему», а когда пришло время уходить, долго не мог оторваться от маленьких альфы и омежки, и даже пустил слезу, с трудом выбравшись из тэхёновых медвежьих объятий. Но быстро стёр её, предательницу, под «не реви, мелкий, не в последний раз же приезжаете» и в ответ отзеркалил широченную улыбку.       К счастью, следующей поездки долго ждать не пришлось, потому что во второй раз Чимин напросился к Тэхёну и Хосоку этой же зимой. Он долго уговаривал Юнги и маму, которые ни в какую не соглашались отправляться в поездку в декабре, пусть даже дороги не были размыты, а много снега ещё не выпало. Слишком холодно, говорили они, и слишком далеко. Хотя Чимин искренне не понимал, почему бы в таком случае не одеться потеплее в меха, которые Юнги привёз откуда-то прошлой осенью, и не отправиться уже побыстрее, ведь сейчас погода приятная, без мороза и ветров, а вот дальше будет становиться только холоднее. На своём Чимин настоял окончательно, когда они получили письмо с положительным ответом от Хосока. И вот через несколько дней он вновь попадает в объятия Тэхёна, что обнимает его до хруста в рёбрах, треплет за щёки, заставляет вырываться и недовольно бурчать в ответ, потому что этот омега явно не умеет рассчитывать силы. А ещё сразу после приезда выпадает снег, и Чимин мчится в лес, утаскивая за собой и Юнги.       Гулять по зимнему лесу восхитительно. Чимин с разбегу прыгает в белоснежный сугроб, практически полностью исчезая в нём. Он водит руками и ногами, заливисто хохочет и ёжится, когда снег попадает за воротник и в рукава. Но вдоволь наваляться в снегу и повосторгаться картиной серого неба, обрамлённого верхушками заснеженных сосен, не дают. Юнги вздёргивает мальчика за шиворот, ставит на ноги и отряхивает его уже влажную от подтаявшего снега одежду. — Чиминни! — Юнги, зачем? — возмущается парнишка. — Давай поваляемся в снегу, так здорово! — О чём ты думаешь? Заболеешь ведь! Шестнадцать лет вроде, а как дитя малое… — Скучный ты! — корчит рожицу Чимин и, выворачиваясь из-под руки, хватает снег и запускает им прямо в грудь и лицо альфе. — Не попадёшь! — хохочет парнишка, и, увязая по колено в сугробах, убегает дальше в лес.       Но бежать долго не приходится, потому что крупный снежок всё же долетает до его спины. Мальчик хочет развернуться, чтобы ответить Юнги тем же, но спотыкается о валяющуюся корягу и шлёпается лицом в сугроб.       Мужчина охватывает смеющегося Чимина поперёк живота и с лёгкостью закидывает на плечо. — Я победил! — довольно тянет он. — Нечестно, я же упал! — А в бою неважно, Чиминни. Упал и всё, считай проиграл! — Тогда отпусти меня и давай сразимся снова! — Не-а.       Альфа мальчика всё же отпускает, но прижимает того к дереву и несколько минут просто рассматривает его улыбающееся во весь рот лицо. Он понимает, что ничего не видел в жизни красивее, чем эти раскрасневшиеся губы, разрумянившиеся от мороза влажные щёки, волосы в снежинках и льдинках и сверкающие глаза омеги, что ярко выделяются своей зеленью на фоне белизны снега. Мужчина скользит взглядом по этой невыразимой красоте, стирает с щёк ещё оставшиеся на них не растаявшие снежинки и приникает к смеющимся пухлым губам.       А Чимин не в состоянии перестать улыбаться от восторга, подхватившего его на свои лёгкие крылья. Он встаёт на носочки, дотягиваясь до широких плеч альфы, обнимает его, целует крепче в суховатые, потрескавшиеся от мороза губы. Мальчик вздрагивает, когда холодные и влажные от снега пальцы Юнги оказываются у него на шее. — Ты же сам сказал, что я заболею, — съёжившись, бормочет Чимин. — Я тебя согрею.       И у него мурашки бегут по груди и спине, когда Юнги горячими губами касается места, где только что были его ледяные руки. — Юнги, стой, мне холодно. Нам нужно возвращаться…       Мужчина, боясь, что Чимин и впрямь может заболеть, обтирает его шею и закутывает в свой шарф, согретый собственным телом. Он растирает его покрасневшие ладони и натягивает на них варежки. А после хватает омегу, приподнимая над землёй, и кружит в воздухе.       Чимин снова заливается смехом и взмахом руки поднимает вокруг вихрь из танцующих снежинок, создавая настоящую зимнюю сказку. — Тебе нравится в лесу, на природе, маленький? — спрашивает Юнги, ставя счастливого мальчишку на ноги. — Да! Это невероятно! — Это хорошо, мне тоже нравится здесь. Но пойдём обратно, мама и Хосок будут нас искать. — Догоняй! — кричит Чимин и с прытью, как у горной лани, срывается с места. — Чиминни, — тихо зовёт Юнги, пригревшись вечером после прогулки у похрустывающего костра. — Я хотел спросить. — О чём? — интересуется мальчик, протягивая ему прутик с поджаренным мясом и подсаживаясь ближе. — Ты бы хотел жить здесь? — Я думал уже об этом на самом деле… — Правда? — Ага. И да, хотел бы. Тут лучше. Тише, спокойнее. Да, тут нет Чонгука, я бы жутко скучал по нему, нет огромного рынка с интересностями, но зато тут безопасно. Мне не нужно каждый раз сходить с ума, когда мама задерживается на работе, а ты поздно приходишь со службы. Я так боюсь за вас… — Боишься? — Юнги удивляется этому признанию, потому что раньше он никогда не говорил об этом, а значит вряд ли всерьёз задумывался. — Да… Вы всегда беспокоитесь обо мне, запрещаете мне уходить надолго одному, гулять без Чонгука. Но вы ведь тоже маги… И о вас тоже могут узнать, похитить или убить. Мне всегда страшно, что в один день вы просто не вернётесь ко мне… И тогда я… Я просто этого не переживу… — Ну, тихо-тихо, не говори так, — обнимает парнишку Юнги, увидев, что тот закусил губу и судорожно вздохнул. — Не переживай о нас. Обо мне уж точно, я ведь могу за себя постоять, не сомневайся. А мама, она у тебя очень аккуратная, умная, осторожная, она точно не станет раскрывать то, кем она является, даже случайно. — Я всё равно боюсь, ничего не могу поделать, — тихо шепчет мальчик. — Страшно остаться одному, лучше уж… — Та-а-к, ну-ка хватит. И откуда у тебя вдруг такие мысли?       Но ответить Чимину не даёт подкравшийся сзади и напугавший их Тэхён, а ещё пёс, который стягивает из рук мальчика мясо. Всё шумное семейство быстро изгоняет из головы невесёлые мысли и рассаживается у костра. Они болтают несколько часов напролёт, обмениваясь историями, хохоча, и попивая привезённое из города соджу. Чимину тоже дают его попробовать из-за хосокова «да бросьте, ему уже можно» и он долго отфыркивается под всеобщие смешки от крепкого напитка, жгущего горло. Посиделки продолжаются до тех пор, пока не хмелеет Хосок и, пошатываясь, отправляется спать, а Тэхён с мамой не вспоминают, что уже очень поздно и идут укладывать детей. — Чиминни, — заговорчески шепчет Тэхён, вернувшийся через полчаса. В этот раз уложить детей получилось относительно быстро, ведь те совсем выдохлись от игр на морозе, а потому у их папы появилось время на развлечения. — Спорим, я слеплю снеговика больше чем ты? — хитро улыбается омега и приближается к Чимину, осматривая его сверху вниз. — Это с чего это? — отвечает младший, вскочив и уперев руки в бока. — Если кто и выиграет, так это я! Я-то быстрее, потому что ты уже старый! — подтрунивает Чимин. — Ах ты мелкий! Спорим!       Омега протягивает ладонь, пожимает тэхёнову и просит Юнги разбить. А после оба, оставляя за собой снежный вихрь, стремительно уносятся в сторону леса. — Далеко не бегайте, здесь волки! — кричит в след Юнги, пытаясь пригрозить. — Я никак не привыкну к их дружбе, и к тому, что Чимину с ТэТэ и с тем Чонгуком веселее, — бормочет он под нос, смотря на подсевшую к костру чиминову маму и разочарованно тыкая палкой в горящие ветки. — Брось, на то друзья и нужны, чтобы дурачиться с ними. — Понимаю. И всё равно бешусь, когда они вместе. — Ну ревнуй-ревнуй… Ладно, если тебя это так беспокоит, то я больше не считаю, что Чонгук был бы лучшей парой для Чимина, чем ты. Моему сыну повезло с тобой. — Спасибо. — Цени, — усмехается женщина и подкладывает веток в разгорающийся костёр.       Домой они возвращаются ближе к полуночи. Уставшие, мокрые, с двумя продрогшими до косточек полуснеговиками в виде Чимина и Тэхёна.       Тэхён сразу же переодевается и отправляется под одеяло к горячему боку Хосока, а Чимина раздевают, погружают в горячую ванну и мучают болючим медовым массажем, разогревающим грудь и спину. Он получает выволочку от мамы и Юнги, а после укутывается одеялом с одним только желанием — побыстрее отогреться и уснуть.       Но уснуть не получается, потому что мешает скрипнувшая дверь, что впускает Юнги в им двоим отведённую комнату. Он забирается под одеяло к съежившемуся, разгорячённому, но ещё не полностью согревшемуся омеге, обнимает всеми конечностями несопротивляющегося парнишку и начинает его целовать.       Мальчик отвечает и быстро растекается лужицей где-то между кроватью и горячим телом альфы, о которое он согревает всё ещё ледяные руки. Но когда ладони мужчины забираются под его рубашку, Чимин поджимает губы, разрывая поцелуй, и выворачивается из-под прикосновений, отодвигаясь. — Что такое, Чимин-а? — удивлённо спрашивает Юнги, убирая руку, которой омега прикрыл лицо. — Я что-то не так сделал? — Нет, всё в порядке… — Ну, я вижу как в порядке.       Юнги немного пугается того, что Чимин снова начал его сторониться, потому что это происходит далеко не в первый раз… Не сказать, что за год между ними произошли серьёзные перемены. Жизнь так и текла своим чередом, как и два, и три года назад. Юнги всё так же приходил к Чимину, правда теперь зачастую оставаясь у него ночевать, ведь омега порой вцеплялся в его руку и с огромными глазами, в которых отчего-то плескался страх, просил не оставлять его одного. Ещё отличие было в том, что они стали больше проводить времени сидя вплотную друг к другу, переплетая руки и ноги, покрывая поцелуями лицо, шею, ключицы, долго и мучительно лаская губы, и лишь иногда срывались на жадные, глубокие поцелуи, приятные до сладкой судороги в животе. Их стало тянуть друг к другу, сильнее, чем когда-либо. И осознав это, Чимин начал близость прерывать или вовсе избегать её.       Сначала Юнги молчал, списывая всё на стеснение, ведь если он хотел поцеловать омегу, то тот сразу же ему отвечал, обнимал, прижимался. Но всегда первым всё обрывал, так и не давая им обоим насладиться моментом. Точно так же он поступил вчера вечером и сегодня весь день сбегал от поцелуев и даже самых безобидных касаний. На вопросы Юнги отвечал, что всё в порядке, что его ждут дела или Тэхён. Но теперь его уж точно никто не ждёт и мужчина решается спросить снова: — Что случилось? — Ничего, правда, — всё так же бормочет мальчик. — Меня это расстраивает, если честно, — после долгой неловкой паузы говорит альфа, вздыхая и поджимая губы. — Ты плохо умеешь обманывать и знаешь, что я прекрасно вижу, когда тебя что-то беспокоит. Но всё равно отказываешься мне рассказать. Это недоверие задевает… — Нет, я доверяю тебе! — горячо заверяет Чимин, слегка приподнимаясь на кровати и смотря мужчине в глаза. — Просто… — Что, Чимин? Ты бегаешь от меня, я же вижу. Это далеко не в первый раз, это длится уже много месяцев. Никогда не подходишь ко мне первым, обнимаешь только изредка, не целуешь, не даёшь этого делать мне. В чём проблема? Я долго думаю об этом… И поверь, мне страшно узнать причину, потому что у меня в голове не самые лучшие мысли. — Нет… Я, кажется, знаю, о чём ты думаешь и дело тут не в этом, — тихо отзывается мальчик, рассматривая белоснежную простыню. — Просто я помню про то, что тебе трудно со мной. Я понимаю, как влияю на тебя. Ведь ты помнишь, как у меня снова началась не вовремя течка в августе, когда мы были вместе? Тебе было так тяжело, когда ты уходил… Я это понимаю и не хочу, чтобы ты мучился из-за меня. Поэтому я… Не хочу тебя провоцировать… Я переживу отсутствие поцелуев, главное, чтобы ты не уходил… — Спасибо за заботу, — улыбается Юнги и притягивает отодвинувшегося омегу обратно. От признаний мальчишки становится тепло внутри. Мужчина удивляется тому, что упустил момент, когда Чимин ещё повзрослел и свои «хочу» отодвинул на задний план, всё больше думая о других и прежде всего заботясь о том, чтобы его альфе было комфортно. — Но маленький, — пожалуй, решает Юнги, он не собирается оставлять привычку звать так своего омегу, потому что это слово как нельзя лучше характеризует миниатюрного, нежного Чимина. — Я взрослый мужчина, который сам прекрасно может себя контролировать, за исключением твоих течек, конечно, тут ни один альфа не устоит, прости. Но во всё остальное время я могу свободно делать так, — он целует пухлые губы и мазком языка проходится по нижней. — И так, — шепчет в ухо, переворачивая омегу на спину, и прикусывает мягкую мочку. — А ещё вот так, — выдыхает Юнги куда-то в ключицы и приникает губами к беззащитной шее, которую Чимин ещё больше открывает, отклоняя в сторону голову. — Просто не думай ни о чём, ладно? — просит мужчина, со звонким чмоком отрываясь от гладкой кожи и рассматривая влажное красное пятнышко на ней. — Я могу остановиться, когда будет нужно, даже не сомневайся. И даже если начнётся течка, я соберу волю в кулак и уйду, договорились?       А Чимин может лишь кивнуть в ответ, потому что у него сердце бьётся где-то под горлом, норовя проломить грудную клетку, потому что дыхание сбивается от того, что воздух тяжелеет. Он рассматривает во все глаза нависшего сверху альфу, всем телом чувствует исходящее от него тепло и силу. А потом он сталкивается с его тёмными глазами-омутами и сразу же сдаётся в эти сильные руки, что забираются под его рубашку, и ловит губами чужое дыхание, прежде чем окончательно утонуть в поцелуе. — Да в чём опять дело? — недовольно уточняет Юнги, потому что омега буквально через полминуты снова отворачивается и пытается убрать ладони со своего живота. — Мы же всё выяснили на этот счёт? — Да, но… — сбитым шёпотом бормочет Чимин, упорно пытаясь выровнять дыхание. — Просто я ещё не обо всём рассказал на самом деле… Я не могу… — Почему? Разве я когда-нибудь насмехался над тобой или стыдил за что-то? — спрашивает альфа, укладываясь рядом с мальчиком. — Нет, — соглашается парнишка. — Так и? — Ну просто… Я не могу долго целоваться с тобой потому… В общем, когда ты меня трогаешь, у меня возникают странные ощущения… — признаётся, кусая губы, Чимин и Юнги понимающе кивает. — Становится тепло там… Внизу живота, а ещё очень приятно. Обычно эти ощущения приходят, а потом быстро спадают. Но вчера, после того, как ты поцеловал меня перед уходом за дровами в лес… Я думал, что пройдёт, но оно не проходит и даже усиливается. Я не знаю, что делать… — Я понял, — отвечает Юнги с трудом сдерживая улыбку. Потому что без неё не возможно смотреть на то, как этот совсем ещё невинный ребёнок, то белея, то краснея, признаётся в том, что возбуждается от прикосновений своего альфы. Чимин настолько умилителен в этой своей потерянности и незнании, что Юнги не сдерживается и слегка треплет его горящую щёку. — У Тэ есть какая-нибудь мазь? Или масло… — вставая с кровати, спрашивает мужчина. — Да, это всё было… На кухне, кажется… А зачем? — Хорошо, скоро вернусь.       Так и не получив ответа, Чимин ждёт, будто, целую вечность. Он натягивает одеяло до носа и чувствует, как горят уже не только щёки, но даже шея. Он немного жалеет о том, что всё рассказал Юнги, но ведь выбора не было, отталкивать альфу снова он не хотел, ведь тот так переживает об этом, и он ни в чём не виноват, уж лучше самому сгореть со стыда.       Парнишка блуждает где-то на грани сна, в потоке бесконечных мыслей, отдающих полубредом, когда чувствует, как выскальзывает подушка из-под его головы и одеяло утягивается в сторону, пуская холодок к телу. — Иди ко мне, — слышит он шёпот, и чувствует, как Юнги устраивается рядом с ним, облокачиваясь о стену.       Он подтягивает несопротивляющегося мальчика к себе и усаживает его между своих ног, укрывая их обоих одеялом и обнимая сладко зевающего омегу.       Но приятная сонливость очень быстро покидает Чимина. Стоит только рукам мужчины вновь проникнуть под рубашку и оказаться на его голом животе, как от такого контакта сон мгновенно заменятся мурашками и мелкой дрожью. Чимин дёргается, втягивая живот, кусает губу и чувствует, как там, внизу, снова начинает тянуть.       Юнги не перестаёт гладить мягкую, словно бархатную наощупь кожу. Он водит ладонями медленно, наслаждаясь участившимися выдохами омеги, и даёт ему привыкнуть к новым ощущениям. Он скользит руками выше, задирая рубаху, пересчитывает пальцами рёбра и оглаживает напряжённые бока, он ловит первый резкий вздох, когда проезжается ладонью по мягкому соску. И стоит мужчине охватить его двумя пальцами, как Чимин вздрагивает, пытаясь уйти от прикосновения, вжимается спиной в грудь альфы и через рубашку цепляется пальчиками за его руку. — Юнги… — шепчет парнишка, поводя плечом, когда тёплые губы на его шее начинают разгонять новые мурашки. — Что ты хочешь сделать? — Приятно тебе, — в тон ему отвечает альфа, чередуя слова и поцелуи. — Больно не будет, я буду только касаться, хорошо? — Д-да, — обрывочно шепчет мальчик, вновь чувствуя, как пальцы охватывают его затвердевший сосок. На это действие будто что-то тяжёлое ухает в низ живота, покалывает там и растекается внутри своей густотой, отдаётся сильной пульсацией между ног, которые Чимин поджимает. — Нравится? — тёплое дыхание обдаёт затылок и открытую шею. — Не знаю… Но это не помогает, наоборот… — Правильно, — соглашается альфа и обхватывает второй сосок.       А Чимин не знает, куда себя деть. Он всхлипывает и снова ёрзаёт бёдрами, потому что они уже горят самым настоящим пожаром, он сжимает ноги всё сильнее, а руку на запястье Юнги всё крепче, потому что то, что он делает пальцами, оборачивается для омеги настоящей катастрофой, уже ощутимо отвердевшей и топорщащей пижамные штаны.       Мальчик сдавленно просит «стой», когда Юнги оставляет сосок, вновь накрывая его живот ладонью и поддевая пальцами кромку штанов. Но альфа просьбу не слушает, проскальзывает рукой по выпирающей тазовой косточке и спускается ниже, к бедру.       Тело у Чимина, как и ожидалось, потрясающее. Юнги не сдерживается и жадно оглаживает упругую гладкую кожу, сжимает и перебирает пальцами перекатывающиеся под ней мышцы, осторожно оглаживает мягкую, округлую, идеально лежащую в его ладони ягодицу. — Приподнимись, — сипит из-за пересохшего горла мужчина. Он выскальзывает рукой из-под мешающей ткани и стягивает её вниз. — Нам нужно снять их.       Чимин слушается и уже в следующую секунду чувствует соскальзывающие по его ногам штанины и прохладную простынь под собой. Осознание того, что он сейчас полуобнажён и сидит в таком виде рядом с Юнги, прижимаясь к его торсу, а руки альфы находятся там, где никогда прежде не касались, заставляет щёки вспыхнуть. Чимин чувствует, как смущение накрывает с головой, и неловко убирает руку Юнги со своего бедра. — Всё в порядке… — то ли просит, то ли заверяет мужчина, не в состоянии хоть на секунду оторваться от его тела и чётко осознавая, что никакое чиминово смущение уже не остановит его.       Юнги тянется к баночке, что так и осталась лежать где-то рядом с подушкой. Он суетится, наощупь разыскивая её, обмакивая пальцы в мазь и растирая по ладони, он не перестаёт оглаживать ноги омеги, проезжаясь ладонью по нежнейшей коже на внутренней стороне бёдер, лаская каждый её миллиметр, начиная под коленками и заканчивая гораздо выше, совсем близко, но не там, где парнишке так необходимо.       Он мучает Чимина ещё немного, чувствуя, что тот привык и окончательно расслабился под его неспешными прикосновениями. А после Юнги свободной рукой поддевает подбородок, поворачивая голову мальчика и заглядывая в его затуманенные слегка прикрытые глаза, а другой осторожно накрывает его небольшой подрагивающий член.       Чимин всхлипывает, когда чувствует, как влажная ладонь проезжается там, где он так отчаянно нуждался. Он откидывает голову и закусывает губу, задыхаясь, потому что пальцы, чуть нажимающие и почти невесомо ласкающие, всё равно ощущаются в том месте слишком ярко.       Юнги обводит головку, проходится по венке под ней и сжимает твёрдый ствол. Он свободно проезжается по нему ладонью вверх-вниз и заставляет Чимина зажмуриться, уткнуться в чужую шею и приглушённо проскулить. А когда рука и не думает останавливаться, лишь крепче смыкая пальцы и ускоряя свою ласку, мальчик дышит сорвано и позволяет слететь со своих губ первому полустону.       Чимин осознаёт, что его голос слишком громок в этой звенящей ночной тишине, но с собой ничего поделать не может, потому что иначе перенести то, что доставляет ему Юнги, так правильно трогая, скользя и сминая, невозможно. Парнишка и сам не знал, что так может быть, что он так умеет, ведь он не чувствовал подобного, когда раньше сам неумело пробовал касаться себя в течки. И Юнги тоже не знал, а потому он подтягивает Чимина выше, помогает лечь на бок, свободной рукой поворачивает его голову, раздвигая языком его пухлые, ярко-алые губы, и врывается в рот.       Постанывания глушатся, утопая вибрацией в поцелуе. Юнги сплетает языки, целует влажно, жадно, покусывая губы. Он обхватывает член крепче, растирает смазку на головке, нажимая и водя пальцем по кругу, заставляя Чимина вновь подать голос, простонать особенно долго и сладко, массирует и скользит по небольшому стволу, так идеально умещающемуся в его руке.       А для Чимина ничего вокруг больше не существует. Всё в миг пропало, рассеявшись в воздухе и оставив вместо себя лишь охватившее с головы до пят и накатывающее небольшими частыми волнами удовольствие. Он полностью погружён в него, такое сильное и незнакомое, укрыт им, завёрнут, растворён в нём. Это чувство одновременно существует везде: на губах Юнги, на его языке, в его руке, что смущает и заставляет видеть звёзды перед крепко зажмуренными глазами.       Но Чимину быстро становится мало, он хочет ещё, чувствует, что ещё можно и необходимо, а потому он сам толкается бёдрами навстречу. И в этот момент не думает больше ни о чём, забывает, где он, кто он, что он вообще существует. В голове туманом стелящееся приятное ничего и только вдруг откуда-то взявшееся понимание, что нужно делать, чтобы было хорошо и становилось ещё лучше.       Парнишка впивается в губы слегка отстранившегося Юнги с новой силой, притягивая того ближе за затылок, он льнёт спиной к его груди, ёрзает между ног альфы, подаваясь навстречу ускоряющейся руке. Удовольствие скручивается в крепкий узел, сводит сладким спазмом таз и ослабевшие бёдра, стреляет после внезапным особенно сильным импульсом, заставляя поджать пальчики на ногах и подавиться воздухом. Коленки разъезжаются, а собственная рука в попытке хоть на сколько-нибудь задержать стремительно несущееся куда-то происходящее, вцепляется в кисть Юнги, что то ли подводит к какой-то грани, то ли возносит куда-то далеко вверх. — Тише, тише… — шепчет мужчина, убирая подрагивающую омежью ладонь и обратно потягивая мальчика, что скатился вниз по его груди.       Чимин чувствует, как его обнимают поперёк живота, крепко прижимая, как выцеловывают его шею, пересчитывая позвонки, как щекочут волосами плечи. Он растворяется в этом уюте, что какой-то гремучей смесью разбавляется с удовольствием, разливающимися по телу огромными тяжёлыми волнами.       Финальная приходит неожиданно, такая внезапно насыщенная, будто взорвавшаяся и теперь стремительно распространяющаяся от живота до кончиков пальцев и корней волос, смывающая на своем пути все другие ощущения и чувства. Чимин широко распахивает глаза и невидяще смотрит куда-то в сторону, жмурится после и выстанывает, пусть и в чужие губы.       Он начинает чувствовать своё тело постепенно, сначала с онемевших ног, затем с живота и таза, что превращаются в расплавленное желе, простреливаемое мелкими приятными судорогами, и с влаги, которой под рукой Юнги, будто, стало больше. Он тяжело и сбито дышит, приходя в себя и осознавая, что мир вокруг всё ещё существует, сминает ослабевшими кулачками штанины альфы.       Мальчик, как сквозь глухой туман, чувствует, как его опускают на подушку, укрывают одеялом, шепчут откуда-то сверху «сейчас вернусь». Он просто кивает и прикрывает глаза, не в состоянии сказать и слова из-за разлившейся по телу, что будто стало легче, мягкой вязкой неги. — Это называется оргазм, Чиминни, — даёт вернувшийся Юнги непрошенные объяснения, а затем забирается под одеяло и обнимает полубессознательного омегу.       Чимина слово смущает на самом деле, как и вся ситуация, и он бы обязательно покраснел и уткнулся в подушку, если бы только мог. Но сил нет, как и желания двинуть хоть какой-то частью тела тоже. Он подумает обо всём этом завтра, а пока он просто снова нехотя кивает, давая знать, что всё ещё жив после всего случившегося и мгновенно проваливается в сон.       Но на следующий день Чимин всё же смущается, когда Тэхён утаскивает его на задний двор, а после объясняет смысл хосоковых утренних подкалываний и ухмылочек вслед. ТэТэ, заставляя младшего прикрыть горящее лицо ладонями, требует подробностей и заявляет, постукивая пальцами по чиминову плечу, что смущаться вообще-то поздно, нужно было думать об этом раньше, потому что ночью они и так уже всё слышали.