You're mine

      Чимину начинает казаться, что он медленно, но верно сходит с ума. Нет, в его голове не звучат голоса с приказами и убеждениями, ему ничего не мерещится и не слышится. А ведь лучше так, думает он, тогда бы и понятно всё было: лекарь бы сказал — двинулся умом мальчишка, совсем больной стал. Но нет, говорит — Чимин здоров, мозги на месте, просто перенёс тяжёлую болезнь, вот и организм капризничает, да ещё и ко всему растёт парнишка, взрослеет. А Чимин этот «диагноз» слушает, кивает и хочет подальше сбежать, чтобы зарыться в одеяло, расслабиться, согреться и хоть как-то унять дрожь в теле.       Она пришла внезапно. Однажды вечером, когда он чистил зубы и рассматривал себя в зеркало, недовольно косясь на выскочившие на подбородке и виске прыщики. Вот отродясь такого не было. Всю жизнь кожа чистая, гладкая, гораздо лучше, чем у Чонгука того же, а тут раз и такой подарок. Хорошо хоть Юнги вновь уехал и не видит этого безобразия.       Именно так думал Чимин, когда вдруг почувствовал тепло в животе и странную дрожь. Он схватился руками за столешницу, чтобы не упасть, потому что ко всей смеси ощущений добавился ещё и тёмный туман перед глазами, который появился, откуда ни возьмись, и начал сжиматься с краёв к центру, а после затмил собой на несколько секунд зрение.       Ничего, решил Чимин, просто устал после целого дня на воздухе и уборки снега. Ещё бы тут голове не закружиться от такого количества белизны вокруг. Он поскорее добрёл до комнаты, и, крикнув маме «спокойной ночи», мгновенно провалился в сон.       И напрасно. Потому что во сне всё стало только хуже. Или лучше. Тут с какой стороны посмотреть, потому что во сне к нему пришёл Юнги. И не просто пришёл, а поцеловал, обнял, проезжаясь руками по телу, развернул к себе спиной, а после сделал то, о чём Чимин непрерывно думает уже который месяц.       Мальчишка проснулся внезапно. С влажными от слёз глазами, вспотевшим, с пересохшим горлом и дрожащими конечностями. А ещё разочарованным и обиженным на весь мир за то, что это не реальность. Здесь он один, в тёмной комнате, ему хочется пить, ему жарко, и отчего-то очень-очень плохо. Там же, во сне, были обжигающие руки Юнги, так приятно трогающие всюду, его голос, что-то шепчущий сверху на ухо, губы, где-то пересчитывающие позвонки. И ощущение невероятной наполненности. Такой тягучей, распирающей, приятной, прямо до дрожи в коленях, которые подкашивались и разъезжались. Она приходила волнами, поступала медленно, плавными толчками, снова и снова, не останавливаясь. А потом грёзы кончились, Чимин открыл глаза и почувствовал только влажность между ног и пустоту там, где ещё секунду назад ему было так хорошо.       Отчего-то стало обидно, в груди поселилось раздражение по соседству с острым чувством одиночества. Чимин злился и не понимал себя. С одной стороны ему отчаянно сейчас хотелось сюда Юнги, чтобы он зашёл в комнату, заобнимал, зацеловал, вжал в постель и воплотил сон в жизнь. А с другой стороны парнишка представляет, как мужчина узнаёт о его мыслях, складывает руки на груди, а после разворачивается и уходит, как он уже привык это делать. И Чимину хочется сбежать на край света первым, только бы снова этого не видеть. Потому что Юнги таких желаний точно не оценит, он ведь уже всё объяснил доступно, сказал однозначное «нет».       Парнишка хочет помочь себе, хоть как-то облегчить своё состояние, но полувставший член не реагирует на прикосновения, потому что расслабиться не получается, выходит только злиться, да и ласки он не требует, её хочется совсем в другом месте.       Чимин хнычет, стискивая зубы, убирает руку и плюхается обратно на кровать, которая отвечает неприятным скрипом. Он просто лежит и смотрит в потолок до тех пор, пока усталость не вытесняет обезумевши метающиеся мысли, позволяя, наконец, заснуть.       Наутро, правда, легче не становится. Тот сон так и преследует, заставляя прокручивать его в голове снова и снова, к непонятной дрожи и приходящему периодически чувству полёта добавляется боль в мышцах, которые уже которую неделю ночами сводит судорогами, и ещё приходит слабость. Чимину не хочется ничего. Нет желания хотя бы встать с кровати, не хочется есть, и вообще когда-либо покидать свою комнату.       Он всё же сползает на пол, с трудом выпутывается из одеяла, нехотя поднимается с холодного пола. Он честно пытается не злиться на окружающий мир, потому что мозг понимает, что это глупо. Вот только свет в окне жутко раздражает, мамино «Чиминни, спускайся завтракать» вызывает желание огрызнуться, потому что какое тут завтракать, когда нужно идти стирать штаны после ночных приключений, которых, по сути, не было. Даже ночная рубаха, соскальзывая с плеч, бесит своим лёгким касанием к вдруг ставшей невероятно чувствительной коже.       К концу дня Чимину и вовсе хочется пореветь. В чём он себе и не отказывает, нарекая себя мысленно истеричкой и запираясь в комнате. А что ещё делать, когда тело вытворяет нечто, не поддающееся объяснению, в мыслях разброд, даже магия, и та совсем отказалась слушаться. Отчего-то страшно, отчего-то беспокойно, отчего-то всё кажется неправильным, а каждый собственный шаг ошибочным. Особенно по отношению к Юнги.       Вот зачем он снова ему надоедал со своими вопросами? Альфа сказал вроде, что придёт время, он всё сам объяснит и научит. Но нет же, ему нужно было докопаться, полезть, тем самым поставив опять в неловкое положение и оттолкнув. Потому что неловкость отнюдь не сближает. Опять оступился, думает Чимин, падая на кровать прямо в верхней одежде. — Как же всё сложно… — бормочет он и сворачивается калачиком, обнимая подушку.       «Зачем вообще между нами происходит всё это, если мы вроде как пара?», — мелькает в голове вопрос, не имеющий ответа. И, тяжело вздыхая, Чимин с опаской думает о том, что всё-таки природа допускает ошибки.       Мальчик лежит долго, просто закрывает влажные глаза и с виду будто наслаждается ночной тишиной. Но на деле душу накрывает чёрная буря и он не останавливаясь думает, думает, думает… Мелькают в голове разговоры с Тэхёном, который убеждал, что ничего страшного между ним и Юнги не происходит, что осталось ещё чуть-чуть и всё разрешится само собой, потому что Чимин уже заметно повзрослел, потому что альфа никуда не денется, всё равно будет с ним несмотря ни на что, ведь он уже поставил метку. А после того, как всё случится, организм перестанет беситься, течки перестанут быть такими болезненными, даже в отсутствие альфы.       Вот, кстати о них… Парнишка вдруг осознаёт, что из-за поездки и болезни совсем забыл о том, что течки-то у него давно не было… Он мысленно отсчитывает недели и понимает, что последняя была больше трёх месяцев назад, аж летом, а значит, новая начнётся со дня на день. Поэтому-то ему так плохо, понимает Чимин. Тэхён ведь предупреждал…       Хён говорил, что у взрослых омег течка не начитается ни с того ни с сего. Она приходит циклично и «предупреждает» заранее о своём приближении. У Чимина с этим всё было проще. За день до, мальчик понимал, что вот оно, сейчас грянет и нужно срочно уносить ноги от Юнги. У ТэТэ тоже так было, но только в первый раз и во второй, а после всё установилось. А у Чимина сколько раз? Десять? Одиннадцать? Он уже со счёта сбился… Они с Тэхёном решили, что это от того, что организм был слишком молодой.       А теперь вот всё. Здравствуй, предтечный период. «Ну точно же», — кивает своим мыслям Чимин, поджимая губы. И симптомы прямо, как старший омега описывал: слабость, дрожь, чувствительность, бушующие гормоны со всеми вытекающими. И прыщики на лице, потому что организм перестраивается, и смены настроения на пару с головокружением, видимо, оттуда же.       И за что ему всё это?       Ну, зато теперь хоть понятно, что он не сходит с ума. У него заболевание похуже, потому что оно точно не лечится и точно на всю жизнь. А называется оно очень просто — омега. И тут уж ничего не поделать. Смириться с психованной сущностью, от которой жизни нет уже как года три и молча принимать омежью долю. Тэхён говорил, что на самом деле омегой быть здорово, а течки он всегда очень ждёт. А Чимин не понимает, как вообще можно радоваться такой никчёмной природе, привязывающей насильно к другому человеку и заставляющей так сильно мучиться в его отсутствие. И парнишке сбежать хочется из своего тела, потому что надоело.       Он воет в подушку, сжимает до боли кулаки, проклиная всё на свете, и, утирая, наконец, остановившиеся слёзы, нехотя встаёт переодеваться.       Впрочем, на следующий день затишье наступает так же внезапно. Чимин, случайно проспав до обеда всё на свете, открывает глаза и чувствует себя как никогда прекрасно. Тело лёгкое, ничего не болит, не беспокоит, вот хоть прямо сейчас вставать и оббегать весь город прямо по границе. А он уверен, сможет.       Парнишка с лёгкостью поднимается, убирает весь дом чуть ли не до блеска, перемывает посуду и кастрюли, перестирывает порядком скопившиеся вещи, готовит заранее еду к ужину, а после идёт к Чонгуку в кузницу. Замаливать домашней едой грехи, потому что вчера он хорошенько накосячил. Ни с того ни с сего сорвал своё раздражение на друге, который так неожиданно его напугал, схватив своими ручищами поперёк живота. Тогда Гука прибить хотелось, потому что тело совсем психануло, усилив от страха головокружение и дрожь.       И вообще друг в тот момент будто врагом каким-то представился. Потому что показалось несправедливым то, что они стали такими разными. Чонгук крепкий, высокий, сильный, и это в свои-то шестнадцать. А каким ещё вырастет… У него никогда ничего не болит и получается всё, за что бы ни взялся. Пара, и та есть, настоящая, полноценная, даже тут он Чимина обогнал. А сам Чимин больше на размазню стал похож. С телом, вечно испытывающим слабость, особенно в присутствии Юнги, с этой вечной жаждой прикосновений, с дурацким желанием подчиниться и сдаться, проиграть даже тому же Чонгуку. А ещё со слишком эмоциональной натурой и порой полным отсутствием понимания чего-либо. С этой зависимостью и нуждой в опоре.       «Ну здорово, дожили», — думал тогда Чимин, завистливо пялясь на такого стойкого и независимого, но обиженного друга. А теперь мозги, похоже, встали на место, и всё это кажется такой мелочью, что за своё поведение становится стыдно.       Чонгук уплетает вкуснятину за обе щёки и прощает, разумеется. Спрашивает всё ли с Чимином в порядке, почему он такой дёрганый стал и будто летящий. «Зато ты у нас всегда спокойный, как скала», — парирует парнишка и указывает в сторону открытой печи, — «Смотри вон, пожар не устрой».       Домой он едва доползает, вваливаясь в дверь и сразу же в голос скуля от боли в животе. Всю дорогу держался, чтобы людей не распугать, а теперь можно и пожаловаться на жизнь, припоминая сквозь зубы все самые крепкие изречения Хосока, что водопадом падали с его губ, когда он всё-таки уронил на ногу ту злополучную полку.