You're mine

      Бежать по городу, глотая холодный воздух и зажимая рукой вновь открывшуюся рану, невыносимо тяжело. Юнги хочет остановиться хоть на секунду, перевести дух, раздышать будто сжавшиеся лёгкие, которые опутались колючей проволокой отчаяния. Ему больно так, что перед глазами регулярно темнеет, а мир плывёт, расползаясь вверх и вниз. Юнги замедляет шаг, жмурит глаза, дышит полной грудью до саднящего горла и кашля, а после бежит снова, порой путаясь в улицах.       Чем ближе центр, тем больше людей вокруг. Какой-то старичок из выжженного района помог ему, сообщил, что пострадавших стянули на главные улицы, где организовали госпиталь и временный ночлег. Юнги оглядывается по сторонам, рассматривает мельтешащую, суетливую толпу, что черно-серым водоворотом кружится перед глазами. Но главного цвета — белого — он в ней не видит. То и дело где-то всё же мелькнёт белое пятно: чистое полотенце в руках лекаря, белая рубашка в грязных разводах, чьи-то перебинтованные руки. Но нигде нет белых волос. Желанное видение то тут, то там объявляется и сразу же исчезает, оставляя после себя только панику и захлёстывающее волной отчаяние.       Но вот где-то в конце улицы показывается светлая макушка. Юнги ускоряет шаг, вновь появляются силы бежать, адреналин приливает в кровь, растворяя боль. — Чимин… — шепчет он, а после кричит уже громче и срывается на бег. — Чимин-а! Постой, Чимин!       Но за гулом улицы его не слышат. Он лавирует среди людей, упорно цепляясь взглядом и стараясь не упустить макушку из поля зрения. — Чимин-а!       Фигура всё ближе, скрывается в толпе и вновь выныривает, манит белым, будто раздразнивая. Юнги в секунду преодолевает разделяющие их пару метров, промаргивается от мушек перед глазами и хватает, наконец, плечо. — Чим…       Фигура вскрикивает и оборачивается. На него испуганно во все глаза смотрит девочка лет четырнадцати. У неё волосы убраны в косу, разбит висок и через повязку, покрывающую голову, сочится кровь. — Что вам нужно… — дрожащим голосом спрашивает она. — Ничего, — Юнги отдёргивает руку. — Простите, я обознался… — растеряно бормочет он под нос и вновь оглядывается вокруг. — Да где же ты…       Он петляет по центральным улицам и дворовым закоулкам, теряясь во времени. Он уже не может бежать, просто идёт, то останавливаясь, то спотыкаясь о собственные ноги. Очень хочется лечь и заснуть, вот прямо здесь, на ледяной, припорошенной снегом земле. Юнги ощущает, как тело слабеет, как холодеют конечности и совсем не слушаются ноги. Голову обволакивает непрошенным сном. Продолжая плестись по улице, на которой он уже, кажется, в четвёртый раз и спрашивая уже избитое за прошедшие часы «вы не видели мальчика со светлыми волосами?», Юнги думает, что, наверное, так и чувствует себя человек, когда к нему мягкой поступью подкрадывается смерть. И с каждой минутой она крадётся всё быстрее, а он идёт всё медленней. Он постепенно сдаётся, ведь если Чимин и впрямь… То и ему тоже уже пора.       Он хмуро смотрит на постепенно пустеющую улицу. Её конец уже спрятался в сумерках, зажглись немногочисленные мерцающие фонари. Юнги впервые понимает, как, оказывается, по-своему красив вечер в столице. Он стоит под снегом, что лёгкими хлопьями ложится на деревья, дома, дорогу, на его дрожащие руки. Он приятно похрустывает под ногами прохожих, кружится вихрем под фонарями, расстилается идеально гладким бархатом на земле. Складка меж его бровей разглаживается, он чувствует странное спокойствие. Умирать на самом деле не страшно. Жалко только, что с Чимином в последний раз попрощался так вскользь, сумбурно как-то, всё спеша… А нужно было поцеловать его в мягкие губы и посмотреть хоть на минуту подольше в улыбающиеся глаза. Они ведь всегда так грели… Даже в самую суровую зиму давали тепло своим сверкающим зелёным летом. Нужно было сказать, как сильно любит… Так жаль… — Вы в порядке? — спрашивает кто-то в стороне. А Юнги просто кивает голосу, который слышен словно через глухие стены. Он трёт глаза и опирается обо что-то, пытаясь устоять на ослабевших ногах и не свалиться на землю. — Юнги… — вдруг слышит он словно из темнеющей дали. — Юнги, это правда ты… — но похоже, любимый голос звучит совсем близко, обволакивает своим теплом, мешается с родным ароматом.       «Чиминни», — хочет произнести мужчина. Но язык не слушается, слушаются лишь губы, растягиваясь в улыбке, когда он, кажется, чувствует на спине знакомые мягкие ладони.       Умирать не больно и не страшно, он даже не заметил как… Да и всё равно, если по ту сторону его сразу же встречает Чимин. Он всё-таки нашёл, что искал, и теперь позволяет приятной темноте поглотить его и всё, что есть вокруг.       Юнги проваливается куда-то вниз. — Боже, что с тобой? — беспокойно спрашивает Чимин, чувствуя, как на него наваливается тело альфы. — Юнги! — парнишка оседает на землю под тяжестью бессознательного истинного. — Эй, тебе что, плохо? — но ответа не следует. — Очнись! Юнги! — омега переворачивает мужчину на спину, трясёт за плечи и прижимается ухом к груди.       Удар. — Помогите! — хрипит мальчишка.       Удар. — Мама! — прочищая горло, громче зовёт он.       Удар. — Мам! Иди сюда… Скорее же! — Чимин только сейчас замечает кровь, тёмным пятном расползающуюся на военном ханбоке, — Нет, нет, нет…       Удар. — Юнги, нет… Ну пожалуйста… — просит омега, вцепляясь руками в выпачканную одежду и слушая замедляющееся сердцебиение.