You're mine

      Всё начинается с шума. Высокого, густого, бьющего набатом по вискам и приправленного писком на десятки тональностей выше. Он наполняет собой, топит в себе, а затем плавно перетекает какофонией звуков в одно единственное ощущение — распирающую боль. Она разрастается мгновенно, бьётся в какие-то преграды, безуспешно пытается прорваться наружу, стучит нещадно, колотится, уверяет всё, что если ей не дадут свободы, то она тут так и загнётся. Будет превращаться и превращаться, пока полностью не перегорит, обращаясь обратно во тьму. А обратно во тьму не хочется, потому приходится открыть глаза только для того, чтобы помочь ей вырваться.       Сначала вокруг нет ничего. Тьма такая же яркая, наполненная хлынувшим наружу пёстрыми цветными разводами. Она рассеивается постепенно. Расползается щупальцами тумана, являет перед собой нечёткие очертания чего-то. После она волной отхлынивает из головы, оставляя там пустоту и пульсацию, а затем покидает и чувства, позволяя дышать, слышать, ощущать. Юнги жмурится крепко, вновь закрывая глаза. Он лежит, до конца не понимая, что с ним и почему ему так больно. Он слышит какие-то голоса, далеко, глухо. Так, как он уже, кажется, их слышал, вот только где и когда…       Это так странно на самом деле, что-то слышать. Почему вообще можно слышать что-то кроме тишины, ощущать что-то кроме обволакивающей пустоты и видеть что-то кроме ничего? Наверное, всё-таки показалось, проносится в голове первая мысль, и тут же захлебывается, когда эту единственную мысль заливает вновь вернувшейся, привычно эфемерно-бесчувственной тёмной патокой.       Но та не даёт потонуть обратно в вечную тишину, она снова и снова пропускает через себя вспышки боли и уже громче звучащие голоса. Тьма затихает, колеблется, будто раздумывая, сможет ли заполнить собою увеличившееся и наполнившееся чем-то инородным пространство. А после она окончательно отступает, потому что целый мир ей не потопить.       Юнги открывает глаза. Те болят немилосердно от совсем тускло мерцающего где-то в стороне света и начинают слезиться. Он хочет протереть веки, потому что страшно от нового светлого тумана, что заполняет только-только вернувшийся мир. Но руки не слушаются, их будто вообще нет, потому что темнота ушла только из головы, но ещё не покинула тело. Он промаргивается часто, жмурится так, чтобы глазам было больно, потому что боль очень хорошо темноту разгоняет. Слёзы скатываются по щекам, проясняя, наконец, зрение и влажные дорожки от них кто-то аккуратно стирает. — Очнулся значит, — слышит Юнги прямо над собой, уже не так глухо и не так далеко.       Он хочет пошевелить губами, которые почувствовал только сейчас, хочет спросить где он и что с ним, почему было так темно и сейчас стало так больно. Вот только с губ слетают какие-то хрипы, потому что горло только начало сбрасывать сонное оцепенение. — Тихо. Лежи, не шевелись, тебе ещё нельзя. — Гд… я? — хрипит он неразборчиво, и вряд ли правильно расставляя звуки. — В безопасности. — Мё…в? — Жив, к счастью.       К счастью? — Мы нашли тебя на улице, — продолжает размеренный шёпот. — Ты еле стоял на ногах, вся одежда промокла в крови. Ты потерял её очень много, но не столько, чтобы не выжить, а потому просто отключился.       Значит и впрямь не умер… — Потом пять дней не приходил в себя, но выкарабкался. У тебя сильное тело, не самое, конечно, крепкое для воина, ты явно не гора мышц, но зато живучий.       Но почему он не умер? Он должен был. Да он точно был в этом уверен, потому что своими глазами видел… Или не видел… Но чувствовал же. — Там в переулке… Был мальчик… Я помню… — Был, — соглашается голос. — Ты о Чимине? — Откуда вы… — Вон он, спит на соседней кровати, — человек протягивает руку в сторону.       Юнги провожает её взглядом и, насколько позволяет ему закрывающая обзор прикроватная тумба, видит на кровати кого-то, накрытого одеялом. Фигура неподвижна, только одеяло чуть шевелится от размеренного нечастого дыхания. — Всё это время от тебя не отходил. Не спал практически, не заставишь его. Так и сидел рядом, пока сам не заснул прямо на этой тумбе, — человек похлопывает ладонью по дереву.       Юнги вдыхает глубоко и рвано, чувствует, как горло сковывает спазмом, а глаза вновь застилает белёсым туманом. Чимин жив. Он не погиб в пожаре. Он рядом, только руку протяни. Слышно, как он сопит тихо, дышит спокойно, только вот лица не видно…       Юнги хочет встать. Ему нужно посмотреть, убедиться. Он приподнимается немного на не слушающихся руках, будто налившихся металлом. Двигаться невероятно сложно, как будто он вовсе разучился чувствовать своё тело. Он всё равно должен. Какое к чёрту тело, если тут Чимин… Он приподнимается ещё больше, едва не воя от собственного бессилия, но в следующую секунду падает обратно на подушки из-за твёрдой руки, нажавшей на его грудь. — Куда? Я же сказал не двигаться. — Я должен его увидеть. — Хочешь, что бы рана снова открылась? Второго кровотечения ты точно не переживёшь. Так что тихо, не шуми, дай парню выспаться.       Юнги оставляет попытки шевелиться, потому что совсем не чувствует в теле силы. Все их запасы как будто съедены и выпиты болью, взявшей в его организме власть. Он выравнивает собственное дыхание, стараясь вдыхать побольше воздуха в болящие с правой стороны лёгкие, потому что это хоть немного отвлекает. Он разглядывает лицо человека, который, скользя руками под одеялом, невесомо смазывает его синяки. В полутьме виден только его силуэт, но угадываются и некоторые черты лица. Юнги узнаёт в нём пожилого лекаря, который поставил Чимина на ноги после его последней тяжёлой болезни. Значит, он и впрямь про омегу не врёт. — Сколько сейчас времени? — шепчет Юнги почти восстановившимся голосом. — Глубокая ночь. Может часа три, — отвечает старик и подносит ко рту мужчины настой. — Выпей, это болеутоляющее. А то совсем загнёшься.       Юнги глотает всё до капли, потому что терпеть отчего-то становится невыносимо. А после продолжает, периодически обрывающимся из-за нехватки воздуха голосом: — Как именно я здесь оказался? Я ведь точно помню, как меня нашёл Чимин. Как он притащил меня сюда? — Он сказал, что вдруг остро почувствовал, что тебе нужна помощь, понял как-то, где именно ты находишься. Вы же связаны. Мы вместе пошли тебя искать и нашли, принесли в мой дом. — Откуда вы знаете, что мы… — Альфа и омега? Это же очевидно, друг мой. — Почему? — Я за свою жизнь не раз встречал магов. Мне их всегда легко узнать по взгляду. По тому, как истинные пары смотрят друг на друга. — Может мы не пара, может он мой сын или брат… — Его мама пыталась убедить меня в этом, безуспешно правда, — улыбается старик. — Потому что ещё в прошлый раз, когда твой омега болел, ты смотрел на него так, как будто он твоё небо над головой. — Солнце… — Что угодно, от чего зависит жизнь. Вода, воздух, солнце… Кроме всего этого в вашей жизни есть ещё один значимый элемент. Ты бы ему сердце своё отдал, подарил бы свою жизнь, если бы было нужно. Это всё читается во взгляде. У людей такого взгляда я практически не встречал. Разве что у матерей к своим детям есть нечто похожее, некая слепая привязанность, и всё пожалуй… Но люди любят по-другому, они не зависят друг от друга, хотя сами думают иначе. Они часто не подозревают, что их любовь, это симпатия, влечение, страсть — физическая тяга, рано или поздно перерастающая в привычку и нужду в опоре. Исключения лишь подтверждают правило. Вы же рождены единым целым. У истинных пар связь физическая и духовная закреплена магией, договором, заключённым ещё до вашего рождения. Это поистине прекрасно, я счастлив, что видел такие пары вблизи.       Я сразу про вас понял. Обычно люди одного пола так друг на друга не смотрят, опять же, за редким исключением. Сложно отличить магические пары, в которых есть мужчина и женщина, они похожи на людские, а вот остальные выдают себя мгновенно. Да и почему-то твой омега ходит с открытой меченой шеей… — Вы кому-то рассказали? — Нет, сынок. Я прекрасно знаю, как дорого вы стоите, как много могут заплатить за омегу, особенно за такого, как Чимин. Но мне это не интересно. У каждого есть своё призвание, моё в том, чтобы просто лечить людей или магов. Мне не важно кого. Я разделяю позицию магов в том, чтобы держаться подальше от мира и его псевдовыгод. Деньги мне не нужны, я никогда не жил богато, нечего уже на старости лет и начинать. — Спасибо вам… — Мне не за что. Я только перевязал и обработал рану. Спасибо ты должен сказать своему омеге. Замечательный мальчик. Сразу догадался, что истинные не только связаны душевно, но и физически, подумал, что его присутствие, тактильный контакт помогут тебе восстановиться. И не ошибся. — То есть?.. — Сначала, когда я увидел сколько крови на твоей одежде и посмотрел на твою рану, которая была хоть и не очень глубокая, но порванная и истекающая кровью целый день, я подумал, что ты подхватил инфекцию, что уже не выживешь. Но твой омега… Он как будто точно знал, что если он будет рядом, то твой организм справится. Сначала тебе становилось хуже, сердце почти не билось, но Чимин всё лежал рядом, отказывался от еды, не шевелился почти, боялся, что если оторвётся хоть на секунду, то ваша связь ослабнет. Чудо, наверное, но через сутки твоё состояние улучшилось и больше не ухудшалось.       Чимина пришлось отрывать от тебя, кормить через силу. Он с виду такой милый паренёк, добрейший, мягкий, а оказалось очень упёртый, с характером. Выпытывал у меня и у матери информацию про вашу связь, как убедился, что она работает. Знал откуда-то, что истинная пара может не только повлиять на выздоровление, но даже спасти жизнь, залечить вмиг даже самые тяжёлые раны, отдав часть своего здоровья. Оказалось, от матери. Она всё на свете прокляла, из-за этих историй, которые она ему сама и рассказала. А он запомнил ведь всё в подробностях. Спрашивал про этот обряд, доказывал, что он здоров полностью и если отдаст часть здоровья тебе, то явно переживёт. Мы не соглашались, а он стал убеждать, что если ты не выживешь, то он наложит на себя руки и это будет на нашей совести. Пришлось отпаивать снотворным, потому что чуть ли не до истерики дошло, но его можно понять… Потом выспался, набрался сил и снова настаивал, но мы не дали. У тебя состояние приходило в норму, а Чимин не понимал, как опасен обряд. Неизвестно, где бы вылезли последствия. Я слышал, что отдающие лишались зрения, у кого-то отнимались ноги, у кого-то барахлило сердце и это при небольшой отданной части жизненной энергии. А он ещё очень молодой, детей у вас ещё нет. — Правильно, спасибо за это… Он бывает импульсивным, как в голову что-то взбредёт, так и не уйдёт оттуда, пока не сделает. А перед ним разве устоишь… — Это да, — слегка усмехается лекарь. — Очаровательный мальчишка, я прежде таких не встречал. — Я тоже. — Береги его, — задумчиво говорит старик, будто что-то вспоминая. — Теперь вам нужно быть осторожнее. — Почему? Что случилось? — Пей, — лекарь протягивает в жилистой руке стакан с золотистой жидкостью. — Что это? — Успокаивающие травы, помогут спать крепко, без снов. — Нет, сначала объясните мне, о чём вы говорите. — Это подождёт. Я уж точно не стану делать этого сейчас. Пока для волнения поводов нет. Пей, — настаивает старик, приподнимая голову всё ещё неподвижного Юнги. — Сколько я просплю? — спрашивает мужчина, после того, как залпом осушает стакан. — До утра наверняка. Сейчас ни о чём не думай. Тебе нужно отдыхать.       Пробуждаться снова не так тяжело, как в первый раз. Голова уже не болит, хотя ещё налита тяжестью, конечности с трудом, но слушаются, позволяя откинуть душное одеяло в сторону. О прежнем состоянии напоминает только окутавшая тело слабость и сильно ноющий бок, что отзывается вспышками боли при каждом, даже самом малейшем движении.       Но Юнги не обращает на боль никакого внимания. Он с трудом поднимается со старой, громко скрипящей кровати. Он старается сделать это как можно тише и аккуратнее, потому что боится нарушить сон всё так же тихо сопящего напротив человека.       Юнги, цепляясь за кровать и тумбу, опускается на колени, вплотную подползает к фигуре, завернувшейся в одеяло по самый подбородок, и наконец смотрит на лицо. Он очень боялся увидеть там кого-то другого. Прямо перед пробуждением ему приснилось, что он откидывает мерно вздымающееся от дыхания одеяло и под ним не оказывается никого. А потому Юнги с облегчением выдыхает и чувствует, как с души сваливается огромный, перекрывавший кислород груз, ведь перед ним и впрямь крепко спит его омега.       Чимин свернулся калачиком, поджав к груди колени, его светлые волосы разметались по подушке, а сухие пухлые губы приоткрылись.       «Я так рад тебе…», — проносится одинокая мысль в голове Юнги, когда он, искусывая с внутренней стороны щёки и растирая друг о друга похолодевшие и дрожащие от волнения ладони, оглядывает любимые черты. И только от взгляда на них о ноющие рёбра громко и сильно ухает сердце. Он смотрит на умиротворённого, спокойного омегу и до конца не верит, что его мальчик нашёлся, что он жив, он в безопасности и совсем рядом.       Юнги хочет обнять Чимина, поцеловать его в мягкую щеку, чтобы прикосновением окончательно рассеять последние сомнения, но себя мужчина останавливает. У парнишки всегда был чуткий сон, а нарушать его покой совсем не хочется. Но он всё же касается омеги. Убирает осторожно прядку волос, что распласталась по лбу и закрыла половину лица. Юнги откидывает её легонько, а после замечает разбитую губу и огромный, расползшийся отвратительным пятном по скуле мальчика синяк.       Альфа пугается увиденного, беспокойство неприятно шевелится в груди, заставляя наклониться и вопреки освещению присмотреться получше. Гематома на лице оказывается не только налившимся синяком, но ещё и расположившимся под глазом кровоподтёком. Тот обработан, уже успел затянуться, но он находится в такой опасной близости от века, что Юнги беспокоится, не пострадал ли сам глаз.       Мужчина поправляет сбившееся одеяло, что со стороны спины соскользнуло, пропуская холодный воздух к телу и заставляя парнишку съёжиться. Он осматривает лицо омеги снова и припоминает, что раньше Чимин, в меру своей неуклюжести, частенько умудрялся собирать лбом дверные косяки и, порой, сдирать коленки, постоянно спотыкаясь на ровном месте. Но такой огромный синяк в пол-лица, да ещё и разбитая губа… Обо что?       Остальное тело мальчика скрыто одеялом, Юнги решает пока оставить омегу в покое и не проверять его на наличие других травм. Вместо этого он с трудом поднимается на ноги, чувствуя сильное головокружение, бредёт, опираясь на стену, в сторону приоткрытой двери, что пускает в комнату свежий воздух и линию яркого дневного света. Так и не дойдя до неё, он резко замирает у кровати, потому что из-за двери начинают доноситься приближающиеся голоса. — Рассказать ему о том, что произошло? Он же начнёт выспрашивать у Чимина… — Пока не стоит, но позже придётся обязательно. Чимин вряд ли сам решится. — Им нужно встать и поесть. Может сходить их проверить? — вновь спрашивает женщина и, когда голоса звучат в нескольких метрах, Юнги понимает, что один из них принадлежит чиминовой матери. — Ещё рано. Пусть отдыхают, после всего, что с ними случилось, — отвечает второй голос. Низкий, скрипучий, таким без сомнений говорит старый лекарь.       «С ними», — про себя проговаривает Юнги, отрешённо смотря в пол. Значит и с Чимином всё-таки тоже. Он ещё раз оглядывает всё такого же неподвижного омегу, мажет взглядом по его разбитому лицу и толкает дверь.       Благо та поддаётся мгновенно, открывается без скрипа, выпуская мужчину из тёмной комнаты, запирается обратно так же бесшумно. Юнги режет отвыкшие от дневного света глаза, когда он осматривает помещение, в которое попал. Оно довольно просторное, с невысоким потолком, с двумя большими окнами по правую и левую сторону от выхода на улицу. Судя по всему, это гостиная, однако она объединена с лазаретом, заставленным кушетками, склянками и заваленным чистыми простынями и бинтами, он отделён деревянной перегородкой от небольшой кухоньки и обеденного стола. Юнги проходит на кухню и видит, что за столом сидят двое: мама Чимина, которую почти не узнать, потому что её светлые волосы выкрашены в смолистый чёрный и убраны в толстую косу на затылке, а рядом с ней сидит незнакомая девчонка. — С добрым утром, — слышит Юнги подле себя и замечает по правую руку стоящего на коленях лекаря. Он роется в большом деревянном ящике, негромко шурша чем-то. — Ну вот, сам поднялся. Да ещё бы не подняться на такой вкусный запах еды, — смеётся под нос старик, — Скоро и младший подтянется. — С добрым, — хрипло отзывается мужчина и идёт прямо к чиминовой матери. — Что с ним произошло? — спрашивает он, в упор глядя женщине в глаза. — Почему Чимин в таком состоянии? Почему мне не стоит об этом рассказывать? — он стискивает кулаки и невольно повышает голос, тот звучит резко и грубо, слишком громко для утренней тишины. — Юнги, сядь. Сначала поешь.       Спорить сил нет. Мужчина не без труда опускается на пол. Он благодарит девочку, что приносит ему тарелку с щедрой порцией риса с мясом, и принимается за еду, потому что только сейчас чувствует, как болезненно сворачивается желудок от адского голода.       Они завтракают в молчании. Из соседней комнаты не доносится никаких звуков, значит, Чимин по-прежнему спит. И это только добавляет Юнги беспокойства, потому что омега всегда был ранней пташкой, вскакивал ни свет, ни заря и бодрствовал уже тогда, когда мама и альфа ещё спали. Насколько же обессилил мальчишка, сторожа его сутками… — Простите, что повысил голос, — первым прерывает молчание Юнги, когда посуда уже помыта, его рана обработана мазями и перевязана, и они втроём сидят за столом. Мужчина в ожидании объяснений, остальные не зная с чего начать. — Ничего, я понимаю, — кивает женщина в ответ. — Что с ним? Я видел гематому и разбитую губу и что-то мне говорит, что он не мог так просто упасть. Он ранен? — Нет, не ранен. — Тогда что? Что вообще произошло в городе, пока меня не было? — Мы и сами не поняли толком, — выдыхает женщина, пропуская сквозь пальцы кончик собственной косы, а после нервно сжимая её в ладони. — Это же был выходной день, мы были дома, Чимин читал, я поливала цветы. Потом на улице начался шум. Люди бегали кто куда, о чём-то обеспокоенно говорили, иногда что-то выкрикивали. Мы сначала решили, может свадьба у кого или кто-то умер, а может родился. Ну, как это обычно бывает. Мы не обратили внимания. Но не прошло и пяти минут, как наросла паника. Все сновали туда-сюда, переулок переполнился, кто-то кричал про пожар, про драку, про каких-то горожан с оружием… Мы вышли во двор, а там увидели столб дыма в воздухе, кварталов через пять… Потом прибежал Чонгук с семьёй в такой же панике, они сказали быстро собирать самое важное и уходить из этого района. У Гука же брат тоже служит в страже… Так вот он сказал, что какие-то горожане объединились с некоторыми армейскими, которые дали им оружие и поддержали в восстании против императора. Ну, там, похоже, и не восстание было вовсе… Что-то вроде показательного протеста, потасовки с крупной дракой, которая вылилась в резню и поджоги. Так или иначе, брат Чонгуку рассказал вовремя, когда ещё только всё начиналось. Мы с Чимином похватали наши сбережения, и ушли все вместе из дома в центр, где должно было быть относительно безопасно. — Но что тогда с Чимином, если вы не попали под раздачу? — В общем… В нашем районе похоже всё быстро разрослось в масштабах. Дома-то деревянные, огонь перекидывался от одного к другому за секунды… — Ваш дом не сгорел. — Хорошо, так вот... Когда мы добрались до центральной площади, уже даже там стоял запах гари. И там тоже был переполох. Мы решили просто переждать всё на площади, идти было некуда, да никуда и не пускали, потому что всюду были военные. Сновали туда-сюда, кто в сторону пострадавшего Восточного, кто наоборот оттуда с первыми ранеными. А мы стояли и молились, чтобы не выгорел весь город и чтобы, наконец, это всё прекратили. На самом деле там случилось всё в полчаса…       Прошло немного времени, когда организовали госпиталь для огромного количества раненых, сказали, что с огнём бороться удаётся с трудом и есть очень много жертв… Такое ощущение, что в центр, где ещё и пытались сделать временный ночлег для пострадавших, прибывал не один район, а целый город. Хотя так и было, потому что больше, чем раненых, там было, конечно, зевак.       Мы решили найти безопасное место, потому что на площади только мешались. Но и на улицах было не лучше, я такой толпы даже во время Чусока не видела. Мы шли все вместе, стараясь не потеряться в толпе, и в какой-то момент Чимин выпустил мою руку, но мы сначала всё равно шли рядом, я его слышала, он говорил что-то. А потом он затерялся в толпе сзади, которая вывернула из соседней улицы. Я окликнула его, он не отозвался. Родители Чонгука как-то ушли вперёд, а я кое-как выбралась из толпы и стала искать сына… Дальше со слов Чонгука. Я сама этого не видела...       Когда они поняли, что случайно отстали, думали тоже попытаться выйти из толпы и найти у домов крыльцо повыше, чтобы нас отыскать. Они шли вдвоём, взявшись за руку, потом кто-то совсем рядом то ли закричал, то ли ещё что-то произошло, но на улице поднялся гул и паника, началась толкучка. Я тоже это помню… Так вот в какой-то миг Чонгук понял, что Чимина больше за руку не держит. Он испугался, вырвался из идущей толпы, прижался к стене дома, пытаясь отыскать Чимина. Он стоял так минут пять и рассматривал людей, не зная, что делать. А после быстро пробрался к перекрёстку и услышал, как где-то кто-то кричит его имя. Сначала думал, что послышалось, после подумал на родителей, но толпа чуть-чуть поредела, а их он по-прежнему не видел, да и кричали не из толпы, а будто из домов.       Потом он сам не понял почему, но подумал, что мог звать пропавший куда-то Чимин. Голос был близко и был похож именно на крик. Он молодец, сориентировался, увидел за поворотом открытую дверь в дом, пошёл к нему, потому что казалось, что кричали именно оттуда.       А внутри…       Женщина прерывается на минуту и принимает из рук лекаря успокаивающий чай, потому что её начинало видимо потрясывать. — Внутри Чонгук нашёл Чимина. Избитого, лежащего на полу, в разорванной и разбросанной по полу одежде. Над ним были трое людей во всём чёрном, в чёрных капюшонах и масках. Один держал Чимину руки, другой ноги, третий стягивал с него штаны…       У Гука с собой был меч, к счастью… В общем, те подонки увлеклись и побросали оружие, что было Чонгуку на руку. Он сказал, что перебить их не составило труда. — То есть Чимина… То есть они его изнасиловали… — ломающимся голосом уточняет Юнги, сглатывая вязкую слюну на языке. Он отрицательно качает головой и просто отказывается верить им же самим сказанное. — Не успели, — тихо продолжает лекарь, потому что женщина уже не сдерживала слёз. — Чонгук пришёл вовремя. Но мальчишке хорошо досталось. Ему вывихнули руку, пока сопротивлялся, разбили лицо, когда он позвал друга. Чонгук поднял Чимина, отдал свою рубаху вместо порванной, они чем-то вытерли меч, сбежали оттуда поскорее. Какая-то старушка на улице, увидев раны, дала чистый платок, чтобы мальчишка хотя бы кровь вытер. Они попросили что-то, чтобы прикрыть его светлые волосы, потому что Чимин понял — те, кто был в том доме, знали, кто он такой.       Потом они с полчаса искали родителей, встретились, дальше так же случайно наткнулись на меня. И я оставил твоего омегу с матерью у себя дома, пока сам работал с ранеными. — А как вы нашли меня вечером… — Я же говорил, он почувствовал, что тебе грозит смертельная опасность. Я сам не маг, я не знаю, как у вас связь работает, но слышал, что вы можете чувствовать отголоски очень сильных эмоций или ощущений друг друга, вроде боли, паники, отчаяния, радости или удовольствия, и ещё чувствуете, если паре грозит смерть. Чимин поднял всех на ноги, сказав, что отправляется тебя искать. Он и так ощущал беспокойство несколько часов, порывался пойти на поиски, но мы не пускали, мало ли бы его снова заметили… — Я всё это время сам искал его. — Мы позже так и поняли. В один момент ему стало невыносимо тяжело и мы снова скрыли его волосы, вместе вышли из дома и в итоге встретились. Дальше ты знаешь. Мальчишка вон отсыпается за все пять дней дежурства у твоей кровати. Его же не переубедишь… — Я теперь тоже понял… Я так же чувствовал что-то странное во второй половине дня, пока мы скакали верхом обратно в город. Панику и страх, они меня с час не отпускали, видимо это и было тогда, когда Чимина… Я знаю, кто эти люди… — Кто, Юнги? — Я когда узнал о пожаре, сразу пошёл в Восточный и встретил одного из них около вашего дома… Они все работают на полковника Чона. — Это тот, у которого я работала в саду? — Да. Они его личный отряд, вроде телохранителей, которые заметают следы и выполняют грязную работу. Они носят чёрное. Я тоже раньше был связан с ним, но в качестве наёмника. — Раньше? И ты говоришь об этом только сейчас? — А что это меняет? Он если хочет чего-то, то получает это, исключений не бывает. Теперь он захотел Чимина. Мне так и сказал тот, кого я встретил. Скорее всего они пытались обвести меня вокруг пальца. За вашим домом они оставили два обгоревших тела, а сами пошли за вами. Это для того, чтобы я списал ваше исчезновение на гибель в пожаре. И если бы не Чонгук, то…       Юнги стискивает зубы и закусывает посильнее губу изнутри, чтобы как-то отвлечься от выжирающей душу боли и ненависти к тем, кто позарился на самое ценное, что у него есть, и едва не сломал жизнь его омеге. Он сжимает кулаки, заставляя ногти чуть ли не до крови впиться в ладони. В этот момент ему хочется убивать. Не мечом, а голыми руками. Душить, переламывая позвонки, разрывать плоть, чтобы вытащить чьё-то никчёмное сердце и швырнуть на корм собакам, которые точно подавятся им. Жалко зверей. А тех «людей» нет. И Юнги успокаивает себя только надеждой на то, что Чонгук долго и мучительно всаживал в их тела меч, не давая быстро умереть и заставляя насладиться предсмертной агонией.       Надо сказать спасибо Чонгуку и руку ему пожать, думает Юнги, когда дверь комнаты открывается.