You're mine

      Чимин выглядит усталым, взволнованным, как маленький взъерошенный воробей. Он хлопает дверью и направляется к лекарю, что уже успел выйти из-за стола и начал застилать кушетки в импровизированном лазарете. — Где Юнги? — обеспокоенно спрашивает парнишка. Из-за перегородки он не замечает, что альфа сидит за столом. — Почему его нет в комнате? — С добрым утром, Чиминни, — кивает старик, и треплет мальчишку по волосам. — Иди на кухню, поешь. — Но… — Иди-иди, молодому организму нужно плотно завтракать.       Чимин слушается, потому что за несколько дней смирился с тем, что старика не переспорить. Он разворачивается в сторону кухни и на негнущихся ото сна ногах успевает сделать лишь пару шагов, прежде чем замечает того, кого искал. — Чиминни, — зовёт его альфа.       Парнишка охает удивлённо, срывается на бег и за несколько секунд преодолевает небольшое расстояние. Он ударяется о перегородку, еле ступает на ушибленную ногу, но забывает о ней сразу, как только оказывается у Юнги в руках.       Он жмётся теснее, обнимает альфу за пояс и плечо, стараясь не трогать больной бок. Он утыкается носом в основание шеи, мажет его кончиком между ключиц. Впервые за несколько недель, которые показались пропастью длиною в вечность, он ощущает, как чудесно быть в руках своего альфы, как прекрасно дышать его запахом, как приятно вновь чувствовать его тепло.       Весь мир вне существования их двоих отходит на второй план, растворяется где-то, становясь размытым фоном, и постепенно исчезает. Чимин чувствует привычную слабость в присутствии истинного. От тесного контакта с ним, от его рук на плечах, от его поцелуев в лоб, виски и шею так приятно сводит ноги. Но у Юнги откуда-то взялись силы, он держит крепко, не позволяя упасть, и отпускать не собирается.       Они хотят что-нибудь сказать друг другу. Поблагодарить за смелость и за то, что оба остались живы, выразить хоть часть от своей радости от того, что они наконец встретились. Но эта мысль так и не перерождается в действие. Слова не нужны, если тебя прижимают так сильно и обнимают так тепло, что дальше только остаётся раствориться друг в друге, если ароматы звучат так ярко и близко, что хочется надышаться ими так, чтобы вместе задохнуться. Чимин и задыхается, он плавится и растекается когда слышит, как Юнги между поцелуями на ухо шепчет, что любит его. Он, пытаясь удержаться, вцепляется руками крепче в свою единственную опору и случайно проезжается рукой по ране, заставляя мужчину болезненно прошипеть и вцепиться в руку омеги. Чимин шепчет извинения, а Юнги в ответ лишь твердит, что любит. Он так сильно хотел сказать это, что теперь просто не может остановиться…       Они стоят так несколько минут, и никто не отчаивается их прервать. Никто, кроме голода. Они неловко смеются, когда у Чимина громко урчит живот.       Парнишка с удовольствием уплетает за обе щёки горячий рис, он с интересом наблюдает за лекарем, что принимает первых пациентов, и всячески старается не смотреть на Юнги, который беседует о чём-то с его мамой и так же украдкой бросает на него взгляды. Чимин видит, куда именно смотрит альфа — на его синяки, а потому он незаметно поправляет чёлку, так, чтобы она свисала на лицо и закрывала их. Он старается не поднимать взгляд, и не подавать виду, что у него болят губы, когда приходится размыкать их, чтобы положить рис в рот. Он точно знает, что скоро придётся объяснять Юнги, откуда у него взялся такой раскрас, и мужчине вряд ли придётся по душе то, что он расскажет. И от этого бросает в дрожь.       Мальчик старается растянуть завтрак, он хочет отложить момент объяснения. Пока он ест, он в безопасности, как будто жертва на водопое перед ожидающим её хищником. Но если жевать медленнее выходит, то не смотреть на альфу не представляется возможным.       К нему тянет бешено, безумно хочется ближе, теснее и это вступает в разногласие со страхом остаться с ним наедине. Парнишка не может перестать скользить взглядом по его красивым кистям, которые Чимин назвал бы изящными, по его длинным пальцам с округлыми костяшками, по совершенной линии крепких и чуть сутулых плеч, скрытых одеждой, по острым ключицам, меж которых так ярко звучит его аромат, по чёрным, как самая глубокая ночь, волосам. Его альфа прекрасно сложен, думает парнишка, впервые подлавливая себя на такой мысли. Ведь раньше он смотрел на Юнги и тот просто нравился ему с ног до головы. Раньше просто было приятно на него тайком любоваться, не отрываясь, а теперь Чимин впервые понимает почему.       У Юнги очень красивая кожа, думает мальчик, скользя взглядом по его лицу и боясь случайно наткнуться на глаза, она очень чистая, светлая, на несколько тонов светлее, чем у самого Чимина. Наощупь она совсем не потеряла своей мягкости, почти не тронута морщинами, разве что мимическими — на лбу, между бровями и около глаз. Надо же… Либо Чимин уже привык, либо совсем не скажешь, что ему уже за тридцать.       Хотя на самом деле, возраст Юнги выдаёт только его взгляд — пронзительный, цепкий, внимательный. Иногда он пугающе пустой, словно защищенный, непроницаемый, оттого кажущийся жёстким и опасным. А порой он наполнен до краёв чем-то таким, что заставляет поверить, что этот человек уже многое пережил и оставил за своими плечами. И только одному Чимину известен ещё один его взгляд — тот, который самый тёмный и самый тёплый, который наполнен обожанием. Смотря им в глаза омеги, альфа снимает все свои стальные латы с мягкой, ранимой души, открывает все барьеры и подпускает к своему сердцу, в котором и обосновался постоянным жителем Чимин. И в то же время этот взгляд — сильнейшее оружие, которым пользовался альфа, подавляя капризы и непослушание своего омеги. Ведь стоит только мальчику взглянуть в глаза, наполненные любовью к нему, так он сразу же в них утонет без малейшей надежды на спасение, они затянут его с головой, без шанса противиться и что-то возразить. И именно таким взглядом на него сейчас посматривает Юнги.       Это выбивает из колеи, бросает то в жар, то в холод, заставляет леденеть руки, некрепко держать в ослабевших пальцах вечно выскальзывающие палочки и жутко нервничать. Чимин подмечает, что только относительно недавно он стал так реагировать на альфу. Может с год назад, может меньше. С тех пор, как тот стал целовать крепче, обнимать чувственнее. И ему к этому, кажется, совсем не привыкнуть…       Когда они просто находятся рядом, всё по-старому — абсолютно правильно, так и должно быть. Но стоит альфе подойти ближе или дотронуться, так сразу сердце не знает, куда бежать, и пытается спрятаться под горлом, лёгкие забывают, как вдыхать и выдыхать, а руки отказываются работать, бросаясь в дрожь. Накатывает такое волнение, что не понятно, чего хочется больше — исчезнуть, провалиться сквозь землю, лишь бы прогнать это дурацкое ощущение, или немедля податься к Юнги ближе, потому что после того, как тот обнимет или поцелует, то волнение перерастает в совсем другие, несравнимо сильные и приятные чувства.       Вот и теперь Чимин сидит, как на иголках, в этом самом волнении и не знает, как с собой справиться. Уж очень нужно либо прямо сейчас сквозь землю, либо альфу ближе. И так хочется именно второго, что невозможно совсем… А потому остаётся уплетать последние рисовые зёрнышки, боясь разговора, и в то же время жадно на мужчину посматривать.       Юнги эти взгляды замечает, конечно, и отчётливо осознаёт, что Чимин голоден не только до еды.       Утолить этот голод предоставляется шанс, как только их отправляют отдыхать обратно в комнату. Сначала лекарь велит умыться, нагреть воду и наполнить ванну, чтобы вымыться хорошенько, переодеться в чистые вещи, а после, не отвлекаясь от вправления чьей-то вывихнутой лодыжки, назначает обоим постельный режим, лишь бы под ногами не мешались. Впрочем, возражений и не имеется.       У Чимина дрожь проходит ещё после ванны. Они переодеваются в тишине, в которой, к счастью, не витает напряжения, причёсывают волосы, берут постельное бельё и отправляются отдыхать. На подходе к комнате волнение обдаёт живот холодом на секунду, но стоит шагнуть за порог, как руки альфы закрывают дверь, хватают за плечи, прижимают наугад к первой попавшейся стенке и заставляют забыть, что такое волноваться.       Они запираются в комнате, с поручением перестелить кровати, но свежие пододеяльники и простыни летят куда-то прочь, ведь даже в полутьме их губы безошибочно находят друг друга.       Парнишке проскулить хочется в голос, потому что от такой близости его не слабо ведёт. Юнги целует крепко, сплетает в секунду языки, зарывается пальцами в светлые влажные волосы, чуть оттягивая их, обжигает ладонью поясницу. А Чимин совсем не обращает внимания на болезненно саднящие губы, на которых открываются не до конца зажившие ранки, это совсем не важно, потому что он, поддаваясь каждой ласке, подставляя губы, шею и так же рьяно альфе отвечая, понимает, насколько сильно скучал. Как вообще он прожил эти несколько недель, если ему поцелуи нужны вместо воздуха? Не дышал, видимо…       Чимину становится страшно, когда он оплетает руками шею альфы и вспоминает события последних дней. Ведь если когда-нибудь случится так, что Юнги перестанет его целовать, сколько он протянет без кислорода? И минуты не вытерпит, даже пытаться не станет, незачем…       Парнишка не хочет об этом думать, боится. Он прижимается сильнее, его прижимают крепче и это всё, что сейчас имеет значение. Вот только разум упорно не желает затихать и упрямо подкидывает воспоминания о бессознательном Юнги, который тогда на улице прямо в его руках чуть не покинул этот мир. Перед глазами всё стоят долгие ночи, когда его альфа с посеревшим лицом, с едва бьющимся сердцем и холодным телом лежал на спине, похожий на безжизненную и уже навеки замолчавшую куклу. Как Чимин в совсем страшные минуты перед рассветом клал руки на чуть вздымающуюся грудь, слушал сердце, прижимаясь ухом к рёбрам, и всё просил его, умолял не останавливаться и не переставать биться. Как целовал сухие губы, прося проснуться, и, не слыша ответа, отчаянно хотел вырвать собственное, чтобы отдать и хоть так заставить альфу ожить. Как жалел и извинялся, что сердце у него всего лишь одно.       Крупные слёзы начинают литься сами, даря поцелую солоноватый вкус. Он приправляется разрывающей грудную клетку болью. Болит адски, как будто над сердцем чёрная дыра открылась, которая пытается его затянуть. И чтобы удержаться, объятия Чимин превращает в железную хватку на плечах альфы, а поцелуй всё больше омывается слезами. — Ну-ну, маленький, — шепчет Юнги, прижимая к себе вздрагивающее от истерики тело омеги. — Тише… Тише, теперь всё хорошо… Я рядом.       Чимин не может сказать ничего в ответ, лишь плачет сильнее, хотя казалось бы сильнее уже некуда. Есть, жизнь всегда умудрится удивить.       Слёзы льются водопадом. Мочат крупными бусинами рубаху альфы, стекают по его плечу. Наверное, это и к лучшему, ведь они наконец нашли выход, который искали все дни и ночи, что парнишка провёл у постели Юнги.       Сначала Чимин испугался самого себя, потому что всё это время ему совсем не хотелось плакать. Умирал один из самых дорогих для него людей, тот, с которым он связан, в ком нуждается так, что в его отсутствие, кажется, не живёт. А ему было ни горячо, ни холодно. Всё равно будто. Просто никак. Пусто только до безумия, как будто внутри нет ничего, дыра огромная и в ней выжженная земля. А разве в сухой безжизненной пустыне чувству прорасти?       И вот теперь эту землю заливают дожди, град, снег — все сразу, и чувства в ней стремительно рождаются, растут до таких масштабов, что их становится невозможным выдержать.       Когда истерика ослабевает, Чимин уже оказывается в кровати. Он и не заметил, как очутился тут, ведь одно осталось неизменным — он всё так же прижимается к груди альфы, а значит всё равно, где ты и зачем.       Юнги лежит на здоровом боку и неизменно гладит все ещё подрагивающие плечи. Он слушает рваное, постепенно восстанавливающееся дыхание, зарывается пальцами в волосы, оглаживает напряжённую шею и нежную кожу за ушами. Такая ласка всегда успокаивала омегу и теперь, когда гроза миновала, парнишка быстро затихает. — Прости… — с трудом выговаривает Чимин, немного задыхаясь. — За что ты извиняешься? — удивленно спрашивает Юнги, чувствуя влажный острый носик между своих ключиц. Ему всегда нравилось, когда Чимин так делал, это очень щекотно и постоянно вызывало улыбку. Юнги её не сдерживает и сейчас.       Улыбаться в такой момент странно, это какая-то гремучая смесь вместе с разрывающимся, захлёбывающимся кровью сердцем, которое чуть не потонуло в ледяном отчаянии его пары. Альфа настолько ярко почувствовал, как больно было омеге, пока тот плакал, что собственные эмоции просто исчезли, на них не было ни физических, ни душевных сил. Царствовал только инстинкт защитить, а потому только сейчас к нему мало-помалу начали возвращаться чувства.       И Юнги, продолжая гладить плечи и целовать вихрастую макушку, понимает, что рад всей той боли, что разделил с ним Чимин, ведь между ними окончательно установилась связь.       Раньше всё было иначе. После того, как мальчик впервые почуял его запах и признал в нём пару, связи с его эмоциями почему-то не было совсем. Юнги решил не думать об этом, потому что омега всё-таки был мал для того, чтобы его организм так быстро созревал и полностью принимал свою сущность. Ведь Чимин так тяжело переносил течки, что уже говорить о других проявлениях истинности. Почуял и спасибо на том. Однако потом это стало волновать. Мужчина очень часто уезжал из города и порой не мог видеть парнишку неделями, и хорошо было бы знать, что он чувствует, в порядке ли он. Но на «той» стороне было молчание.       Впервые он почувствовал омегу, когда тот увидел группу танцоров на рынке, кажется тогда ему было почти пятнадцать. Тогда мальчишка остановился, чтобы посмотреть выступление артистов в ярко-красных, зелёных, жёлтых и синих, мерцающих всеми цветами радуги пёстрых костюмах и его настолько впечатлило это зрелище, что он отбил все ладони, хлопая и подпрыгивая на месте. Но если Чимин заворожено смотрел на танцоров, то Юнги так смотрел на Чимина. Потому что вдруг он ощутил дикий восторг. Это было чертовски странно. Мужчина уже давно не чувствовал настолько сильных эмоций, разве что только к своему омеге, а тут вдруг раз и в груди мечется что-то новое, незнакомое, кристально чистое и явно не его.       С тех пор постепенно, редкими вспышками, Юнги посещали чужие чувства и какими бы они ни были, они всегда приносили только удовлетворение от развивающейся и крепнущей связи. — За то, что заставил чувствовать всё это, — бормочет мальчик, обдавая горячим неровным дыханием кожу.       Прошло время и Чимин тоже начал чувствовать альфу, позже значительно, но зато сразу и полноценно, пока как-то за домом под сенью листвы плавился в его руках от поцелуев. — Мне в радость, что ты делишься со мной. Всё в порядке, — уверяет Юнги, переплетая ноги с успокоившимся, притихшим и совершенно несопротивляющимся Чимином.       Они вытирают чиминовы слёзы и лежат так несколько минут, просто в тишине, слушая едва доносящиеся разговоры из-за глухой деревянной двери и бьющиеся сердца друг друга. — Чиминни, — тихо говорит мужчина, проверяя, не уснул ли парнишка. — Да? — Я знаю, как сильно ты волновался за завтраком…       Омега напрягается и пытается контролировать вновь полоснувшее где-то в животе волнение. Есть всё-таки минусы в их связи… — Это просто… — теряется он, подбирая слова. Он чувствует себя загнанным в угол и понимает, что пришло время, от разговора ему точно не уйти. И теперь после долгожданной близости хочется всё-таки сквозь землю. — Я не знаю, как объяснить тебе… — И не нужно. Просто не переживай так сильно, пойми только, что теперь всё хорошо. Я обо всём уже знаю и не собираюсь тебя допрашивать. — Спасибо… — Я только хотел сказать, что теперь нам нужно быть очень осторожными. К себе домой вы не вернётесь, это однозначно. — Почему? — спрашивает омега, поднимая на мужчину взгляд. — Потому что те люди… Они знают, где вы живёте, — осторожно отвечает Юнги, не желая пока на мальчишку вываливать всю опасность ситуации. Но объяснить её Чимину надо, потому что опасность, прежде всего, грозит ему. — Они пытались сделать так, чтобы я подумал, что вы с мамой погибли в пожаре, а сами хотели забрать вас. — Зачем? — Не знаю, — врёт мужчина, отводя взгляд и оглаживая подушечкой пальца мягкую омежью щёку. Потому что правду говорить не представляется возможным, потому что правда может Чимина доломать. — Но остаётся неизменным, что вы в опасности. Я подумал за завтраком, что нам делать, и решил, что пока вы будете жить в моём доме. — У тебя есть дом? — любопытничает удивлённо омега. — Я просто думал, что служащие живут вместе, своими отрядами. — Да, так и есть, в большинстве своём. Но, конечно, у всех есть дом за редким исключением. Мой давно уже пустует, потому что вне службы я нахожусь с тобой. Вам нельзя появляться в Восточном, потому что тогда отыскать вас не составит труда. Ещё тебе, как и маме, придётся перекрасить свои волосы в чёрный, чтобы больше не бросаться в глаза. Мне тоже жаль, Чиминни, — сочувственно кивает Юнги, видя, как поникает омега. — Я бы тоже хотел, чтобы вы жили там, где привыкли, чтобы на солнце твоя шевелюра сияла получше снега. Но вы и так всю жизнь по краю обрыва ходили, не скрывая своих отличий и привлекая внимание, теперь придётся это изменить, иначе тебя найдут и нас навсегда разлучат. — Хорошо, — соглашается парнишка, вновь глядя в альфе в глаза. — Это ведь всё ерунда такая. Поэтому если так нужно, я сделаю. — И тебе пока нельзя видеться с Чонгуком, к сожалению. Потому что его могут отыскать и выпытать информацию о тебе, ведь вас часто видели вместе. Я схожу к нему, всё объясню, отблагодарю. Я уверен, он всё поймёт. Он ведь знает, кто ты? — Конечно знает, — отвечает парнишка, поджимая губы. — Мы же столько лет дружим. Правда, он в курсе только про магию, и он не знает, что я не совсем такой, как он… То есть он не понял, почему меня… Ну… — Я понял, Чиминни, всё в порядке, — уже в который раз твердит Юнги. То ли для того, чтобы до омеги это донести, чтобы тот понял, наконец, что он теперь в безопасности и ему не нужно говорить о том, о чём тяжело, то ли затем, чтобы самому это принять, наконец, и осознать.       Они лежат некоторое время в тишине. Напряжение рассеивается, давая дышать свободнее, и Чимин решается тихо поделиться: — Было очень страшно…       Юнги не отвечает, чтобы не спугнуть и дать выговориться. — Когда меня схватили, я думал, что хотят убить… Я даже вскрикнуть не успел, когда они отволокли меня в дом и нож к горлу приставили. А потом… Они стали резать мою одежду, снимать её с меня, я понял, что они всё про меня знают и чего они хотят… Мне подумалось, что лучше бы просто на месте убили. Но они говорили отвратительные вещи… Сказали, что после всего отдадут меня кому-то. Мама раньше рассказывала, что с омегами так поступают. Но я сначала не понимал о чём она, но позже понял. Гнал от себя эти мысли, думал, что со мной такого точно не произойдёт… Я сопротивлялся, звал тебя… — Я чувствовал. — Но ты был далеко, и я позвал Чонгука и он пришёл… Мне кажется, я ему обязан жизнью. — Мы оба ему обязаны, — вопреки сковавшему внутренности отвратительно огромному в масштабах чувству ревности, Юнги принимает это. Но противный голос в голове всё равно напоминает, что в самый страшный момент не он был рядом с Чимином, а кто-то другой. А ведь омега так отчаянно нуждался в нём. — Но всё обошлось, — выдыхает Чимин. — Да. Всё обошлось, — вторит Юнги и целует его в вспотевший от волнения висок. — Спасибо, что поделился. — Я просто не знал, как ты всё это воспримешь… — А как же я могу это ещё воспринять? Мне главное, чтобы тебя это не сломало, вот и всё. Те люди уже мертвы, ты в безопасности и теперь главное, чтобы такое никогда больше не повторилось. — Как ты сейчас? — помолчав, осторожно уточняет Юнги. — В порядке, — следует ответ, и Чимин приобнимает альфу за плечо. — У тебя течка? — Юнги только сейчас отчётливо замечает, что омежий аромат звучит сильнее, чем обычно. Однако всё равно недостаточно сильно. — Нет. То есть да… Она просто началась за день до того пожара и прервалась почему-то. Мама сказала, что от страха и нервов, но я не знаю.       Чимин вновь утыкается носом в шею и полностью заполняет лёгкие запахом альфы. — Может рядом с тобой она возобновится и закончится…       Юнги обнимает омегу крепче и снова злится на себя. Потому что только он виноват во всём случившемся. Потому что не нужно было покидать омегу и оставлять вот так просто наедине со столицей и её опасностью. Ведь Чимин теперь не только сломлен морально, что так и есть, бесспорно, но подорвалось даже его здоровье. Да, он держится молодцом, пытается сделать вид, что чувствует себя хорошо, что не сильно переживает о случившемся. Но Юнги-то точно знает, насколько его паре было страшно. Он видит в глазах и читает в эмоциях, как тяжело было домашнему мальчишке, не видевшему доселе настоящей боли и отчаяния, не знавшему что такое принуждение и насилие, пережить всё это, принять и смириться. Мужчина будто на себе чувствует, как на самом деле отвратительно ощущает себя омега теперь.       И Юнги просто не знает, что ему делать. Уберечь от мира не получится, рано или поздно Чимин столкнулся бы с человеческим безразличием и ничем неоправданной жестокостью. С людьми, которые играют кем-то, просто оттого, что они сильнее и эту силу нужно хоть таким способом оправдать, а потом выбрасывают использованный, сломанный материал. И абсолютно нормально рано или поздно узнавать об этом, жаль только, что мальчишке пришлось узнавать на себе. Это нормально - получать от жизни синяки и травмы, главное после залечить их и дальше пойти. Чимин сможет, Юнги точно уверен. Правда случится это когда-нибудь потом, а пока альфа в груди скулит жалобно, потому что его пара хоть и в безопасности, но ей, чёрт возьми, очень больно. И Чимину ничем тут не помочь, от этого не скрыть, потому что враг внутри. А потому остаётся притянуть его к себе, попытаться вместо слов сказать всё взглядом, смотря одной лишь любовью в потухшие зеленые глаза и просто прикоснуться к чужим губам своими. Остаётся только целовать так нежно и бережно, как только вообще возможно. Потому что лишь так получится доказать, что для кого-то ты пусть не представляешь ничего, кроме способа удовлетворения, не считаешься даже за человека, который может чувствовать и от этих чувств погибать, но есть и те, для кого ты — всё. Жизнь, её цель и смысл. И Чимин этому потихоньку начинает верить.       Поцелуй выходит хоть и нежным, но настолько же горьким. Сжимающим привычно сердце, но теперь это щемящее чувство переплетено с болью. Мальчик вновь роняет немного слёз, потому что вдруг остро осознаёт, насколько он Юнги благодарен. Ведь существует в этом мире человек, который любит его сильно, просто так, ценит совершенно ни за что, всё к его ногам бросает только от того, что Чимин просто находится рядом. И в эту минуту это кажется настолько нереальным, что парнишка будто видит свою жизнь со стороны. Он впервые кладёт её на чашу весов, и, наблюдая очевидный перевес, целует крепче чужие губы и искренне благодарит жизнь за такой щедрый незаслуженный подарок. Теперь, понимает мальчик, настало время по-настоящему говорить спасибо и Юнги за его бескорыстную любовь. И делать это нужно отнюдь не словами.       Чимин прерывает этот долгий, неспешный поцелуй. Он скользит губами по скуле, целует уголок губ, зарываясь пальчиками в растрепавшиеся волосы. Он мажет губами по виску, так, как любит делать сам альфа, он шепчет на ухо «люблю тебя» и цепляет мягкую мочку. Омега аккуратно толкает альфу в плечо, помогая перевернуться на спину, нависает над ним, перекидывая ногу через пояс, целует его скользящий под кожей острый кадык. Чимин чувствует горячие ладони на своей талии, он чуть не стонет и слегка выгибается, когда они скользят выше, по рёбрам. Он мягко целует шею, мешая почти невесомые прикосновения с безболезненными укусами, оставляет на чистой коже несколько следов, втягивая её меж губ и зализывая красные пятнышки. Омега чувствует, что всё делает правильно, ведь грудь альфы вздымается чаще, а руки на его теле сжимаются крепче.       Чимин снова волнуется, когда ощущает собственное сердцебиение, начинающее привычную бешеную скачку, но себя перебарывает. Он упирается одной рукой в подушку, прямо рядом с головой альфы, а второй скользит от груди к его животу. Тот приподнимается мерно и напрягается от прикосновения. Мышцы под ладонью твёрдые, рельефные, и это так приятно, что Чимин не удерживается и надавливает на них, наслаждаясь тем, как они перекатываются под ладонью. Он оставляет очередной влажный поцелуй, прикусывает острую ключицу и скользит ещё ниже. — Что ты делаешь? — резко выдыхает Юнги и перехватывает омежью руку, сдавливая запястье. — Юнги, я хочу… — робко бормочет под нос омега и пытается не отводить взгляд от тёмных глаз напротив. Почему-то хочется смеяться от мысли, что с такой уверенностью в собственных силах ему только кровать деревянную соблазнять, не иначе. Но улыбку он оставляет внутри, а сам старается смотреть серьёзно и альфу пытаться убедить. — Давай сделаем это… Не отталкивай меня больше, не нужно. — Чиминни, не сейчас, — вопреки надежде произносит Юнги и руку всё-таки со своего живота убирает. Но после притягивает к себе, и целует долго, однако безответно. Он смотрит в чиминовы всё такие же потухшие глаза, в которых теперь плещется обида на пару с разочарованием и желает объяснить: — Сейчас не получится, из-за раны. Пусть она немного заживёт, хорошо? — Да… — отвечает мальчишка и расстроенный взгляд сменяется удивлённым, а после, наконец, загорается любопытством, смешанным с каким-то особенным ярким задором. — То есть, ты больше мне не отказываешь, — с радостью подмечает Чимин и уже сам тянется за поцелуем. — Не отказываю. — А можно?.. — спрашивает омега и вновь ведёт рукой к низу живота. Этот обманчиво наивный, вопрошающий взгляд снизу-вверх заставляет разум альфы медленно отключаться. — Просто друг другу приятно мы можем сделать и по-другому, и моя течка… Я подумал, что это поможет вернуть её. — Давай, — кивает Юнги и чуть резче выдыхает, когда пальцы омеги проезжаются совсем низко. Разрешение сметает последнюю преграду на пути. Чимин ласкает губы альфы и через ткань накрывает ладонью его немного затвердевший член. — Хорошо бы мазь найти… — тянет парнишка, сжимая руку посильнее и обхватывая пальчиками наливающуюся плоть. — Вот, на тумбе стоит, — Юнги отрывается от пухлых раскрасневшихся губ, и протягивает омеге стеклянную баночку. — Как хорошо, что лекарь оставил её тут, да?.. — Думаешь случайно?       Чимин на это лишь улыбается слегка и обмакивает пальцы в прохладную, скользкую субстанцию.