You're mine

      В своём доме лекарь задерживает их ещё на несколько дней. Рана на боку уже не представляет большой опасности, она всё ещё сильно ноет, напоминая о себе ночами, зато медленно, но верно затягивается. Синяки на чиминовом лице начинают с краёв желтеть, а вывихнутая кисть окончательно становится подвижной, губы разве что заживают с трудом, но тут уже вина скорее самого мальчишки. «Целоваться меньше надо», — проносится вредным шёпотом в голове, когда, умываясь с утра, Чимин в очередной раз стирает выступившие капельки крови.       Заживает что-то и внутри. Юнги отпускает дикий страх за омегу, уходит мания поминутно провожать его взглядом и по нескольку раз на дню интересоваться его самочувствием, только обременяя этим вниманием. Насколько он распереживался и испугался за Чимина, альфа понимает, когда возвращается течка. И отчего-то она совсем не дурманит рассудок, вызывает лишь вздох облегчения, когда у парнишки снова раскрывается запах, после чего тот подрывается с места и убегает с красными щеками в соседнюю комнату выпрашивать ингредиенты и готовить себе спасительный настой. А Юнги на это не реагирует совсем, ему главное, что Чимин ходит рядом живой, здоровый, а уж течка это дело десятое.       Перед уходом они выкрашивают парнишке волосы в вороний чёрный, в точно такой же цвет, как и у Юнги. Чимин смотрит мельком в зеркало, ожидая, что там увидит нечто ужасное, но катастрофы не случается, чёрный смотрится непривычно, но вполне неплохо, выделяет даже зелёные глаза, которые, к счастью или к разочарованию, никак не закрасишь. Но в принципе на местных они смахивают, с толпой смешаться смогут и этого достаточно, чтобы дорога домой стала менее опасной.       Они покидают старика, тепло с ним распрощавшись и горячо отблагодарив. Юнги приносит ему с рынка дорогие и редкие ингредиенты для мазей и самых разных рецептов лекарств, которыми он уже спас жизнь Чимину, когда тот едва не сгорел от страшного жара во время болезни и которыми лекарь выходил самого Юнги. Старик благодарит в ответ, а мужчина лишь кланяется в пояс и надеется на то, что смог помочь кому-то ещё.       Добраться до нового дома получается быстро. Он немного пообтрепался и покрылся пылью за время, что пустовал, но Чимину в нём нравится. Он небольшой, уютный, тёплый, потому что находится близ подземных горячих источников, в нём нет щелей в стенах, пропускающих ветер, не скрипят половицы при каждом шаге, не грозит обвалиться лестница, а потому привыкнуть к нему труда не составляет. Юнги давно бы перевёз омегу сюда, в более удобное и комфортное место, если бы не его мать, которая покидать родное жилище и переезжать в другой конец города к совершенно незнакомым людям отказалась.       Два дня они проводят, прибираясь в доме, расставляют немногочисленные вещи, которые мужчина ночью забирает из Восточного. И как только новая обитель становится пригодной для жилья, Юнги, скрепя сердце, навещает Чонгука, а после направляется на ковёр к бывшему «работодателю». И там, и там, всё проходит успешно, за исключением того факта, что Юнги снова придётся уехать. И в этот раз не ради большого заработка или по поручению капитана его отряда, а с вполне конкретной целью — спасти Чимину жизнь. — Что он сказал тебе? — интересуется вполголоса мама омеги, когда вечером они вдвоём пьют чай, сидя за столом, а парнишка в это время дремлет в соседней комнате, пригревшись под тёплым шерстяным одеялом. — Всё очень сложно, — отзывается Юнги, устало потирая переносицу. — Здесь вообще история долгая. — Мы и не торопимся. — Как вы знаете, служба в дозоре, среди рядовых, вряд ли смогла бы дать мне всё, что у меня есть. Я говорю, например, об этом доме, пусть и небольшом, но находящемся в одном из центральных районов, о книгах, что я регулярно приношу Чимину, да вот меха те же, которые позволили нам не умереть от холода, когда мы возвращались в город от Хосока. Всё это стоит достаточно. Я зарабатываю, убивая нужных людей. — И почему я не удивлена… — Не знаю. Но я делаю это точно не из ненависти, не ради забавы или удовлетворения каких-то садистских наклонностей. Мне претит убивать, но это единственное, что я действительно хорошо умею. Из-за магии. Не составит труда незаметно всадить в кого-то нож, меч, иглу, если твой дар заключается в управлении предметами. Секунды не проходит, как дело сделано, следов не оставлено, руки чисты. Это помогало, когда я ещё только был новобранцем, позже приносило пользу на службе, это позволило наладить связи и контакты с нужными людьми, которые щедро платили за услуги. Полковник Чон та ещё сволочь, он влиятельный и опасный человек, но мой хороший знакомый и слово всегда держит. Про Чимина он узнал случайно, толком и непонятно откуда, Чосон — большая деревня. Омеги стоят дорого, явление редкое, на них есть спрос и он захотел такого себе. Они знали, что у омеги есть пара, но кого это останавливало… Вот только наткнуться на меня они не ожидали.       В общем… Мы заключили сделку. По старой памяти я берусь за задание и добираюсь до человека, смерть которого окупит десять омег вместе взятых. Если выполняю его, то нас оставляют в покое. — А если… — Другого варианта просто нет, — отрезает Юнги и женщина кивает. — Теперь мне нужно уехать. — Надолго? — Не знаю, но это и впрямь будет опасно. Цель в другой стране, и, как вы понимаете, это не последний в ней человек. Мне дали срок до мая. В случае провала я просто не вернусь. — Как скажем ему? — Никак. Чимину не нужно об этом знать, для него я просто в очередном отъезде. Пока меня не будет, не теряйте времени. Вы в любом случае уедете из города, со мной или без, поэтому готовьтесь. В конце весны нужно отсюда уходить. — Куда? — Пока к Хосоку, дальше видно будет. — А может всё бросить и уехать сейчас, вместе? — Не выйдет, — качает головой Юнги. — После того, как люди Чона не вернулись, он собирался попробовать снова разыскать омегу. Они прекрасно знают, где мы были, где есть сейчас, нам пути перекроют и так просто уйти не дадут. По большому счёту, без надобности было перевозить вас сюда и красить волосы, он найдёт, если будет нужно…       Скоро будет война. Ближе к лету пройдёт слух о ней, и до этого будет ещё ни одно восстание, поэтому из дома лишний раз не суйтесь. И ещё не факт, что как только я уеду, за вами не придут. Если Чон захочет, он возьмёт то, что считает своим, а потому в случае опасности воспользуйтесь этим.       Юнги протягивает женщине тонкие плетёные из чёрной кожи браслеты. На одном из них красуется серебряный, тончайшей ювелирной работы жаворонок с раскрытыми крыльями и сверкающим зелёным глазом-изумрудом, а на другом распускается камелия с переливающимся рубином в сердцевине. — Я хотел оставить эти браслеты в память о себе. Но это не просто украшения. Они наполнены магией, которая в случае чего защитит вас. Хосок владеет магией иллюзий и внушения, он напитал их ею. Носите их всегда с собой, но не на руке. Если к вам вопреки договору заявятся люди Чона или если вдруг вас будут преследовать на улице, повяжите браслет вокруг запястья и вы исчезнете с глаз, вас попросту не будут замечать, как люди, так и маги. Хосок сказал, что использовал это, когда к нему приходили за налогом. Их с Тэхёном попросту не могли застать дома, и они никогда не платили. Лишь раз он не смог это использовать — в тот день, когда пришёл к нему с отрядом я. Он попросту не успел накопить магию. Но действия этого браслета хватит на несколько дней, приблизительно на неделю, если он будет на руке беспрерывно. Чтобы сбежать или переждать опасность должно хватить, но повторюсь, не используйте их постоянно, без надобности, магия быстро выдохнется и закончит своё действие. — Хорошо, спасибо, Юнги… — Это меньшее, что я могу сделать. Собирайте вещи, будьте осторожны, если я вернусь, то мы уедем сразу, если нет, то берите деньги и уезжайте сами. Попросите помощи у Чонгука. Хосок тоже знает, я отправил письмо. — Мне жаль… — Я ещё жив. — И надеюсь так и будет.       Юнги губами проговаривает «я тоже», потому что на пороге топчется сонный Чимин и спрашивает, о чём это там маме жаль.       «О том, что один конкретный мальчишка плохо питается и похоже так и останется на всю жизнь мелким по росту», — смеётся Юнги, слыша возмущённое «Э-э-эй!».       Чимин нехотя ужинает, потому что от обезумевшей будто течки кусок в горло не лезет, а после чуть не засыпает снова, разморенный горячей ванной. Его будит резкий запах альфы, бьющий в нос. Он и не заметил, как очередной настой, похоже, закончил своё действие…       Парнишка, разлепляя с трудом глаза, не сразу понимает, что происходит. А потом чувствует, как его вынимают из ванны, окутывают огромным полотенцем и заботливо обтирают. Вот только ничего из этого он практически не замечает, потому что тело прошивает таким возбуждением, что в глазах темнеет, радужка теряется где-то, уступая место огромным зрачкам, смотрящим горящим взглядом на губы Юнги. Что-то в голове перещёлкивает, отключается, затихает, подмечает напоследок, что боль из живота совсем исчезла, а после мысль прощально машет платком и покидает окончательно, уступая место чувствам. В животе сжимается как-то сладко, по-особенному, заставляет прижаться к альфе, водить носом по его коже, вдыхать аромат, целовать светлую шею.       Одновременно с обнявшими его руками омега чувствует, как по собственному бедру с внутренней стороны стекает капелька смазки и это возвращает мысли обратно, смущает до жути, заставляет порадоваться, что ноги скрыты полотенцем.       А когда Чимин оказывается в кровати, придавленный к ней телом альфы, выцелованный в виски, нос, щёки, шею и наслаждающийся губами, что щекотными невесомыми прикосновениями оправились исследовать его колено, Юнги вдруг ведёт дорожку поцелуев совсем не туда, куда ожидалось и эту злополучную каплю слизывает. — Зачем… — приглушённо тянет Чимин, и вздрагивает то ли от стыда, то ли от приятного ощущения шершавого языка.       Юнги ответа не даёт, он лишь целует дальше всё, что попадается на пути. Омегу хочется купать в нежности, зацеловать полностью, так, чтобы на его теле свободного места не осталось, не отмеченного губами альфы и не расцветшего его ароматом. Вот только парнишка тянет его обратно к себе, потому что смущается окончательно, и приходится ему уступить.       Они целуются долго, глубоко и влажно, даже безумно немного. Юнги никогда до этого не целовал течного, разомлевшего Чимина, а потому его удивляет эта абсолютная податливость, будто тающий воск в руках держишь, в сочетании с жадностью в действиях, с желанием в сверкающих, посматривающих на него глазах и… со страстью? И мужчине определённо нравится целовать течного омегу, не то чтобы ему не нравились губы Чимина обычного, нет, просто такой Чимин — это нечто совсем запредельное.       Парнишка увлекается Юнги и его действиями настолько, что не замечает соскользнувшего с него полотенца, он перебирает волосы альфы и забывается в своих ощущениях, тонет в них, когда мужчина ласкает языком сжавшийся, затвердевший сосок, спускается ниже, пересчитывая рёбра, к мягкому впалому животу. Чимин задыхается, когда чувствует губы на тазовой косточке, жмурится, когда Юнги смыкает пальцы на его щиколотках и раздвигает ноги, ставя стопы по обе стороны своих бёдер.       Альфа снова приникает поцелуем к поджимающемуся животу, прикусывает нежнейшую кожу, скользит по ней языком, оставляя влажные росчерки. Омега всё никак угомонить не может своё сердце, которое таранит грудную клетку от осознания, что так откровенно его касаются впервые. И, если честно, от этого очень сбежать хочется, вывернуться из-под этих действий. Не понятно почему, ведь поцелуи очень приятны, может оттого, что даже слишком… Но Чимин заставляет себя расслабиться и наслаждаться, потому что если Юнги делает так, то значит так правильно. А после все мысли вновь разгоняются по углам, потому что вдруг омега чувствует поцелуй там, где ни при каком раскладе он быть не должен. — Юнги… — шепчет парнишка, приподнимая голову, — Не нужно… Это слишком… — он заканчивает фразу, уже смотря в глубокие чёрные глаза, что замерли вблизи от его лица.       Альфа чмокает его в раскрасневшиеся от покусываний губы, громким шёпотом просит довериться. И через несколько секунд Чимин теряет связь с миром, потому что чувствует на своём затвердевшем члене сначала длинные пальцы, а после губы и горячий влажный рот.       И это будто начало конца. Мозг заволакивает, а мысли вылетают птицами с первым же сорвавшимся с губ стоном. Чимин задыхается вновь, всхлипывает, не знает куда деть себя. Его будто вдавливает в постель, заставляет распластаться на ней безвольной куклой и в голос показывать, как ему от действий альфы хорошо.       Ноги разъезжаются сами, тело напрягается и обмякает одновременно, вздрагивает, когда ощущает, как пальцы проезжаются между ягодиц, собирают смазку, надавливают на пульсирующее колечко мышц, раскрывая его. И это так сильно заставляет омегу сходить с ума от удовольствия и желания, что спустя минуту Чимин шепчет несдержанно, умоляет альфу скомканными словами пойти ещё дальше.       Это не больно. Не так, как все говорили. Очень неприятно, конечно, в момент проникновения, до болезненного растяжения и рези, до крови и нескольких скатившихся по щекам слёз. Но так только поначалу, когда кажется, что тебя заполнили до самого горла, да ещё и чем-то большим, колющим, жгущим. Потом же, когда мышцы поддаются напору, расслабляются, тянутся, принимают альфу, приходит самое невероятное чувство, что испытывал омега — ощущение наполненности. И это просто на грани всего существующего. Это чувство распирает и давит, так правильно, что с каждым толчком кажется, будто и вовсе перестаёшь существовать, выпадаешь из реальности, чтобы потом вернуться обратно, и только для того, чтобы ощутить это снова.       Чимин не знает, куда деться от этого, пальчики поджимаются, ноги дрожат, приходится сцепить их за поясом Юнги, чтобы хоть как-то с этим справиться. Приходится удерживаться за распадающийся в мелкую пыль мир и хвататься за влажную шею альфы, своими не менее влажными ладонями, а ещё дарить ему на ухо первые тихие стоны. Они звучат совсем иначе, нежели сорванные всхлипы сквозь стиснутые зубы, ведь наполняются они теперь не только болью.       Спина Чимина елозит по простыни, совсем позабытый воздух поступает в лёгкие через раз, а бёдра сами подаются навстречу. Парнишка столько раз думал, о том, как всё это будет, как он узнает, что ему делать и как всё делать правильно, а нужно было просто лечь в постель. Здесь сразу всё становится понятным. Спина гнётся красиво в пояснице, когда Юнги толкается немного резче, проникает глубже. Это действие отдаётся вновь прострелившей болью, но несравнимо больше оно приносит непонятных новых ощущений. «Ещё», — просит сдавленно омега, чтобы распробовать, и своё, конечно, получает.       Толчки ускоряются, после хриплого, низкого и отдающегося дрожью в теле «в порядке?». Чимин обрывочно шепчет «д-да», стонет уже в голос, когда чувствует ладонь, обхватившую его зажатый между животами член и, кажется, больше не существует. Расплавляется и растворяется в непрерывных горько-сладких ощущениях. Но вот толчок особенно глубокий и резкий, несдержанный, грубоватый даже. Мужчина проникает под совсем другим углом, и у Чимина глаза вновь наполняются слезами от полоснувшей боли, но он смотрит в потолок невидяще и выстанывает имя альфы, цепляясь за его плечи, потому что Юнги находит внутри что-то, что взрывается неконтролируемым потоком удовольствия и, стремительно, разливается по бёдрам и ногам. Юнги сцеловывает дорожки слёз, извиняется, но снова двигается также, и это уносит куда-то прочь.       Сорванные дыхания, горящие ярким пламенем чувства, обрывочные слова, ссыпающиеся с губ и мешающиеся друг с другом, а ещё ощущение полного единения, сплетение тел и душ. Несколько рваных толчков, доводящих до беспамятства, рука, сжимающая и ласкающая член — это то, что для омеги слишком, чтобы вынести. Хватает несколько секунд и парнишка изливается, пачкая пальцы альфы и собственный живот. Чимин сжимается внутри так сильно, что Юнги где-то на грани бешеного удовольствия и боли с низким стоном едва успевает выскользнуть из горячего влажного нутра, покидать которое ему совсем не хочется. Альфе достаточно лишь пару раз проехаться пальцами по дёрнувшемуся, пульсирующему стволу, чтобы смешать сперму Чимина со своей.       Парнишка дышит тяжело, неровно, ведёт подрагивающей ладонью по взмокшему лбу и пытается прийти в себя. Но мир всё ещё ускользает прочь, а тело совсем не слушается, теряясь в ощущениях. Чимин лишь чувствует, как Юнги обтирает его живот, ложится рядом, обнимая, и укрывает одеялом. Он привычно вдыхает как никогда сильный аромат альфы, который наверняка заполнил всё вокруг и накрепко перемешался с омежьим запахом. Хорошо, что дома кроме них никого… — Я тоже так сильно пахну тобой? — едва шевелящимся языком интересуется парнишка, чувствуя у виска поцелуй. — Не знаю, Чиминни. Я выпил настой, чтобы приглушить обоняние. — Зачем? — омега поднимает голову и удивлённо заглядывает в глаза. — Тебе же нравился мой запах… — Для того и выпил, чтобы не сорваться и не причинить тебе ещё больше боли. — Понятно… — Сильно болит? — шепчет в макушку Юнги, оглаживая осторожно округлую, восхитительно мягкую ягодицу. — Чуть-чуть, — бормочет Чимин, млеет под прикосновением и в мгновение проваливается в сон.       А наутро он просыпается каким-то совсем разбитым. Еле открывает глаза и первое, что чувствует — ломоту в теле и ноющую боль в одном конкретном месте, второе — это то, что рядом нет тепла, а привычно смятое одеяло пропускает холодный воздух. Чимин шарит рукой по постели и Юнги не находит.       Где-то в груди царапает обида. Парнишка с трудом поднимается с кровати, поджимая и покусывая губы, чтобы не заскулить от будто колющих поясницу иголок. Он заворачивается в одеяло, потому что собственная нагота смущает, когда в голове сменяются картинки прошлого вечера. Отчего-то становится волнительно и беспокойно, потому что совсем не понятно, что будет теперь… Изменится ли что-то между ними… А Юнги ещё и куда-то ушёл и даже неизвестно, остался ли он на ночь со своим омегой. Вдруг ему не понравилось, вдруг что-то пошло не так, а Чимин и не заметил, ведь он, по сути, совсем ничего не умеет… А ведь альфа ещё и настойку ту дурацкую выпил.       Конечно, трезвый рассудок твердит, что если Юнги и ушёл, то сделать это он мог по любой причине, может просто встал раньше и не захотел Чимина тревожить или вообще не спал, ведь у него началась бессонница. Но с другой стороны что-то внутри обидчиво твердит, что альфа мог бы в такой момент и остаться.       Чимин натягивает на себя одежду, застилает постель, умывается быстренько, разминает затёкшие руки и ноги. Когда идти ровно, не шипя от боли, вполне получается, а волнение удаётся перебороть, он выбирается из комнаты и плетётся на кухню, но и там оказывается пусто. — Мама? — зовёт парнишка, но отвечает ему тишина. — Юнги? — и снова молчание.       У Чимина зарождается дурное предчувствие, когда он припоминает последние события, а настроение совсем падает вниз, пробивая собою деревянный пол. Парнишка плетётся к столу и обнаруживает там только сваренный, ещё горячий рис. Значит, все встали недавно, это как-то обнадёживает. Он накладывает себе поесть, раздумывая, завтракали ли уже мама с Юнги, и слышит, как открывается входная дверь. Она затворяется тихо, шаги в коридоре почти не слышны, не проходит и пары секунд, как в дверном проёме показывается альфа. — Уже встал? — удивляется, улыбаясь, он. — Доброго утра, Чиминни, — Юнги проходит к столу, ставит корзину с покупками и сходу заключает омегу в объятия. — Доброго, — бормочет парнишка в ответ и обвивает руками пояс. Все неприятные мысли, из-за которых он уже успел себя накрутить до предела, вдруг выветриваются из головы, когда омега чувствует, как бережно его прижимают. — Прости, что я ушёл с утра, — говорит мужчина, перебирая ещё не расчёсанные с утра выкрашенные пряди. — Мы решили пораньше сходить на рынок, пока там почти нет народа, и мне нужно было срочно забрать письмо от Хосока.       Чимин, притирается лбом к крепкому плечу. Теперь становится так тепло, что мальчик искренне считает глупой свою утреннюю обиду. Но внутри всё равно что-то неприятно шевелится и успокаиваться не желает. — Что Хосок-хён написал тебе? — Я бы хотел, чтобы мы переехали к ним в деревню в конце весны, приблизительно в мае. Он эту идею поддержал. — Правда? И я бы тоже очень хотел этого, — активно кивает парнишка и представляет, как хорошо было бы, если прямо в эту минуту рядом бы оказался ТэТэ-хён, с которым можно поговорить по душам. — Замечательно, значит так мы и поступим, но Чиминни… Перед тем, как мы сможем уехать отсюда насовсем, мне нужно ещё кое-что сделать. Я должен покинуть вас на время. — Снова какое-то задание? — спрашивает разочарованно омега, слегка отстраняясь. — Но ты ведь только поправился, ты ведь был без сознания целых пять дней, чуть не умер и снова куда-то идёшь? Зачем тебе это? Почему ты снова от меня уходишь? Поехали к Хосоку прямо сейчас. Что нам делать здесь, если тебе снова нужно подвергать себя опасности ради какой-то службы? Для чего?       С каждой фразой голос Чимина всё больше наполняется отчаянием. Он ведь как чувствовал, знал же, что нечто подобное случится… И теперь вот вместо того, чтобы мотать на ус вывод из того, что с ними произошло и бежать отсюда как можно скорее, благо есть куда, его альфа собирается снова оставить свою пару и идти исполнять долг службы. И это настолько абсурдно звучит, что у Чимина внутри злость вскипает. Он выворачивается из рук, не смотря больше на растерявшегося Юнги, спокойно садится за стол и принимается за еду. Он старается зажевать свою обиду, проглотить её, запить водой, но та сопротивляется. Колом в горле заседает вопрос о том, чего же ещё Юнги не хватает…       Почему он променивает омегу, который, не сомневаясь ни секунды, отдал ему всего себя ещё с момента их знакомства, который единственный, по словам самого же альфы, даёт ему право на счастье, который может осуществить его самую заветную мечту — родить детей и создать большую семью? Они же только что сделали шаг к этому, большой, смелый, давшийся им обоим так трудно, преодолеваемый годами до этого момента. И тут вдруг Юнги берёт и перечёркивает всё, решив ещё разочек рискнуть жизнью. Напоследок, так сказать. Или у него может мания такая: в опасности почаще бывать? И теперь он бросить просто не может, прямо как те, кто регулярно пьют алкоголь в тавернах. Но ведь это эгоистично, думает Чимин. Действия мужчины так сильно противоречат его словам, что парнишка, пялясь глупо в стол, путается во всём этом окончательно. — Чимин-а, — тянет Юнги, присаживаясь напротив. — Мне это нужно сделать не ради себя. Я не могу тебе сказать обо всём сейчас. И никому не могу. Но я всё объясню позже, ладно? Просто я задолжал кое-кому и нужно долг возвращать. Опять же я не могу рассказать всё в подробностях… Но ты просто поверь мне, хорошо? Я ведь никогда тебе не врал.       Чимин кивает только, всё так же рассматривая стол, потому что возразить нечего, Юнги и впрямь всегда старался быть предельно честным, даже если правда была горька и неприятна. — Когда ты уедешь? — прочищая горло, тихо спрашивает он, поднимая вновь потухший взгляд. — Завтра рано утром, маленький. — Надолго? — Надеюсь, нет. Но пару месяцев это займёт точно. Не злись на меня, — просит Юнги, чувствуя чужое скручивающееся жгутами недовольство. — Пожалуйста, Чиминни пойми… Я и впрямь должен. — Мой отец тоже «должен» был, — проговаривает Чимин, в упор буравя альфу взглядом. — Ушёл на войну, пока мама мной была беременна и не вернулся.       «А я попробую», — обещает себе Юнги, смотря в зелёные глаза напротив.