You're mine

      Лежать на холодном твёрдом полу, с вывернутой рукой, с зажатым ртом чей-то огромной ладонью, очень страшно. Хочется кричать, кусаться, пытаться вырваться и убежать. Но попытки шевелиться сразу пресекают, на любое действие руку выворачивают сильнее, ладонь, сжимающая челюсть, позволяет лишь срываться на жалобный скулёж. Да и тело совсем не слушается, оно будто обездвижено чем-то. Чувство беспомощности заставляет стечь первые слёзы и расширить глаза от ужаса. — Тебя когда-нибудь уже трахали? — слышится шипение прямо над головой, вздёрнутой вверх за волосы, от чего шея хрустит, а воздух в лёгкие поступает с трудом от такого положения.       Чьи-то руки шарят по телу, раздирая и снимая одежду, разгоняют тягучую, ледяную панику по венам. Они прижимают снова к полу, выдёргивая из-под голого живота рваную рубаху. — Что-то я сомневаюсь, надо ли. Это же парень, — звучит откуда-то сзади, а после ноги с чьей-то помощью резко, до режущей боли в связках, разъезжаются в стороны. — Да не парень он, это омега. — А в чём отличие? — спрашивает всё тот же голос, а чьи-то руки тянут вниз штаны. — Он как баба, только внешность другая. Ну его-то иметь уж точно приятнее, чем мужика, — усмехаются злобно над головой и снова дёргают вверх за волосы. — А сейчас ощущения с девками сравним. Смотри, какая задница, вон мордашка какая симпатичненькая, чудо просто. — А раз красивый, надо трахать, — соглашаются под смешки прямо за спиной. — Вот именно. Не убудет у Чона, пусть делится.       И Чимин кричит, когда чувствует разрывающую боль.       Парнишка открывает глаза и хватает ртом воздух, заходясь в беззвучном крике. Он подскакивает на кровати, оглядываясь в темноте, ведёт взмокшими ладонями по щекам и вздрагивает от проходящего насквозь испуга, когда чувствует на своих плечах руки. — Тише, маленький, — шепчет на ухо Юнги, обнимая сзади омегу, и прижимая дрожащее тело к своей груди. — Всё в порядке. Я рядом, — твердит он, целуя позвонки роняющего слёзы Чимина. — Кошмар приснился? — спрашивает мужчина, когда парнишка немного успокаивается и лежит теперь всё так же прижатый спиной к альфе, руки которого лежат на груди и животе и дарят чувство защищённости. — Да, — отвечает едва слышно Чимин. — Что снилось? — Бред какой-то, я не запомнил… — Засыпай. Я здесь, с тобой.       А Чимин кивает только, укладывая на руки Юнги свои ладони, и не смыкает глаз до утра. — Не уходи, пожалуйста, — просит он альфу, когда тот возвращается к вечеру из оружейной лавки с новым, сверкающим своей смертельной гладкостью мечом. — Куда, Чиминни? — На войну. — Та-а-ак, — тянет Юнги, беря личико омеги в ладони и заставляя смотреть себе в глаза. — Почему ты об этом просишь? Я же сказал, что ни на какую войну не собираюсь, что буду с тобой. Ты не веришь мне? — Верю, — отвечает парнишка. А взгляд у него пустой такой, опять потухший, безжизненный. Мужчине и чувствовать свою пару не надо, чтобы понять, что это «верю» насквозь фальшивое.       И с этим он сейчас поделать не может ничего. Чимин должен сам всё для себя решить — доверять или нет, дальше продолжать бояться, окончательно сдаваясь своему страху, или как-то пытаться его побороть. Омега пока делает первое — просто боится, и понятно почему.       Юнги кажется, что Чимина начал посещать страх потери ещё в момент, когда он решил, что альфа его бросил, потому что вступил в близость с другим человеком. А тогда, извиняясь за это, Юнги ещё и ляпнул, что хотел бы оставить своего омегу на время, ведь им вдвоём сложно стало… И сейчас мужчине хочется врезать себе посильнее за те слова. Он ведь не серьёзно сказал это, лишь бы мальчишку из комнаты выманить. Зато Чимин воспринял на свой счёт и очень даже всерьёз. После этого уже по-другому стали восприниматься вечные отъезды Юнги, его отказы быть ближе, побеги от любопытства, которое, если подумать, навязчивым-то никогда и не было. А теперь он ещё и едва не погиб у Чимина на руках, оставил без защиты самый страшный момент, а после, едва поправившись, наврал и заявил, что снова уезжает на службу. Сам заставил зависеть от него и стал эту зависимость всячески на прочность испытывать.       Юнги проклинает себя за то, что боль своему драгоценному чувствительному истинному причинял не кто-то там с улицы, а он сам, своими же руками. Ведь он поселил глубоко в душе Чимина страх потерять и дал ему прорасти.       И теперь омега боится быть брошенным. Если не Юнги, то судьбой, которая в одну секунду может альфу у него отобрать. Он боится одиночества, потому что один никогда не был. Рядом с ним всегда находились люди, которые любую трудность с ним разделяли, давали совет, учили, окружали заботой и вниманием. Ему нужно, чтобы поблизости всегда был кто-то, кого можно преданно любить, и чтобы в ответ также любили его. А потому Чимин принимает решение.       Он думал об этом чуть ли не каждый день, с тех пор, как Юнги уехал. Он пришёл к выводу, что такое решение лучшее и нужно его осуществлять, пока есть возможность. И даже если всё обойдётся, у них и впрямь получится раз и навсегда избавиться от опасности, уехав, наконец, из города, то альфа точно должен обрадоваться, поддержать его, позаботиться.       Чимин ещё раз убеждается, что он прав как никогда, потому что чувствует, как приходит течка. Она, будто, услышала мысли омеги и поняла, что именно сейчас нужна. И это первый раз, когда парнишка ей крайне рад. Он умывается в ванной, расчёсывает свои обычно непослушные волосы, наносит прозрачную мазь, приятно пахнущую пряностями, на губы, которые становятся блестящими и гладкими, такими, какими очень любит их Юнги. Чимин отыскивает подаренный альфой невероятно красивый шёлковый тёмный халат, расписанный небольшими цветами самых нежных оттенков. В нём парень в зеркале выглядит действительно потрясающе.       Чимин не пьёт больше настоек, ведь теперь его течки забота альфы и только, а потому он просто ложится на их кровать, укладывая голову на подушку, и просто ждёт.       Течка расходится быстро. Не проходит и пары минут, как сама по себе твердеет плоть, даже не чувствуя прикосновения, а между ног становится до того жарко, влажно и пусто, что омега хоть сейчас готов сорваться к альфе, чтобы тот мгновенно заполнил эту пустоту.       Чимин зарывается лицом в подушку, стараясь не пачкать её губами, и думает о том, что теперь понимает о чём говорил Тэхён. Раньше течки были похожи на ад, потому что состояли из сна и тупой боли. Теперь тело тоже сходит с ума, но уже от огромного возбуждения. Парнишка совсем не контролирует ни его, ни мысли. Он трётся бёдрами об одеяло, чуть постанывая, член елозит по гладкой ткани халата. Перед глазами начинают мелькать моменты их с Юнги близости, которые никак из головы не выгонишь, да и не хочется вовсе.       Чимин вспоминает, как он на днях вжимался бёдрами в альфу, притирался к нему, без какого-либо стеснения показывая, насколько он хочет его ближе; как добровольно раскидывал свои ноги в стороны, открываясь, когда Юнги горячим шёпотом просил об этом; как стоял на коленях, опираясь локтями на кровать, и поскуливал от медленно растягивающих его длинных пальцев, которых быстро становилось мало, и Чимин прогибался изящно в пояснице, прямо на столько, насколько может, и подставлялся, подавался назад, прося уже перейти к главному; как старался нравиться альфе, даря высокие стоны с поскрипывающими, мурлычущими нотками, от которых Юнги крышу рвало и он начинал вбиваться несдержаннее и грубее, оттягивая пальцами волосы, искусывая шею и не щадя своего неопытного омегу. А тот только стонал громче и ловил мысли обрывочные о том, как бы ему в живых остаться после такого темпа и удовольствия, которое он приносит.       Чимин никогда не думал, что он может делать всё это, что ему будет хотеться делать так, что ему такое понравится. Но от воспоминаний между ног недвусмысленно становится всё влажнее, появляется даже зуд от пустоты, которую заполнить никто не пытается. Парнишка помогает себе рукой, обхватывая вставший член и лаская его пальцами. Это делает ситуацию только хуже, ведь он лишь дразнит себя, не собираясь заканчивать без альфы.       Ждать долго не приходится. Чимин убирает быстро руку, когда слышит, как открывается дверь и на пороге появляется Юнги, смотрящий на него тёмным взглядом, в котором ни капли нежности, один только голод. Альфа осматривает его с головы до ног, подходит ближе и у парнишки волнение внутри напоминает о себе, потому что он вдруг понимает, что сейчас Юнги чует его течку и такое у них впервые, ведь в прошлые разы мужчина был либо под действием настойки, либо омега попросту не тёк.       Чимин сглатывает и в глаза смотреть продолжает. Он не даст дурацкому страху порушить его планы. Да и альфа ведь чувствует его, больно уж точно не сделает, разве что совсем чуть-чуть. Но разве боль должна пугать омегу? Нет, это совсем не важно, ведь близость с Юнги сама по себе приятна. — Очень красиво, Чиминни, — шепчет альфа на ухо, придавливая парнишку к кровати и обхватывая губами мочку. Он целует мягко шею, зарывается пятернёй в волосы. Юнги на самом деле хоть сейчас готов забросить все прелюдии и нежности к чёртовой матери и взять омегу прямо так, без подготовки, потому что штаны сейчас разорвутся по швам от напряжения в паху, потому что нечего его так провоцировать, да ещё и в течку. Но ведь Чимин как лучше хотел, постарался, чтобы альфа желал его ещё больше. Не понимает, глупенький, что Юнги и так куда-то вечно улетает, смотря на него даже растрёпанного с утра, с припухшим личиком и в старой пижаме. Ведь невозможно оторвать взгляд от его длинной шеи, стройных плеч и торса, красивейших запястий, которые сжимать одно удовольствие, его по-настоящему шикарных крепких бёдер, спускающихся вниз ровными длинными линиями ног, что заканчиваются не по-мальчишески тонкими щиколотками. Юнги их как-то рассматривал несколько минут к ряду и зацеловывал. А его упругие пухлые губы… Из них льётся такой потрясающий манящий голос, которому мужчина, будь он поэтом, целые сонеты бы посвятил. Ведь он похоже пропустил момент, когда в чиминовом чистом доселе тембре появились совсем другие, непонятные нотки, которые то ли приятно скрипят, то ли вибрируют, а если омега на ухо шепчет, то и вовсе отстраниться заставляют, потому что послушай Юнги ещё немного и он за себя не отвечает.       Вот и сейчас он пытается себя в руках держать, медленно раздевая омегу, развязывая пояс халата, оголяя гладкую грудь, вздымающийся в частом дыхании живот и точёные бёдра, что красиво обрамляются тёмной тканью. Интересно, осознаёт ли Чимин насколько он привлекателен? Нет, наверное, если халат этот нацепил. Хотя, может и наоборот, ведь понял, что если альфа привёз его, то наверняка хотел увидеть в деле. Юнги усмехается своим мыслям и позволяет парнишке, что решил взять инициативу в свои руки, перевернуть себя на спину.       Халат так и остаётся позабытым на плечах омеги, который сидит на бёдрах и сам раздевает альфу. Юнги сдерживается на одном лишь честном слове, стараясь не дышать и собрав остатки воли в кулак. Он стискивает зубы до боли в челюсти, когда Чимин накрывает ладонью его длинный налитый член, ласкает пальцами головку и добивает после, бормоча под нос «и как он в меня помещается…». Очень уж хочется прямо сейчас показать несносному мальчишке как именно. Но омега и сам больше не медлит. Приподнимается на коленях и направляет ствол в себя. — Стой, — просит Юнги, чувствуя обхватывающие его горячие скользкие стеночки. — Ты же не а-ах…       Фраза тонет в стоне, когда Чимин резко опускается полностью. Он замирает, сжимает бока альфы, жмурясь от боли. Хоть мышцы и привыкли за прошлые разы принимать в себя инородное, но до таких подвигов им всё равно далеко, даже в течку. — Ну зачем ты так? — спрашивает Юнги, приподнимаясь и обнимая напряженную спину парнишки.       Он ждёт, пока Чимин привыкнет, обхватит руками его плечи, прошепчет, касаясь губами лба «потому что хочу тебя» и начнёт двигаться сам.       Омега подаётся бёдрами плавно, не спеша, отчётливо чувствуя, как всё больше раздвигаются мышцы, ощущает каждую венку на туго скользящем внутри члене. Он набирает немного темп, учится, как всё делать правильно, слушает напряжённые выдохи альфы, что, будто картой, указывают ему верное направление. Чимин хочет двигаться быстрее, резче, направляемый поддерживающими его руками, но накатывающая слабость не даёт этого сделать, потому что спина, низ живота и ноги превращаются в расплавленное желе. Приходится остановиться и просто прижаться к груди, потому что удовольствие отнимает все силы.       Юнги подминает омегу под себя, благодарит поцелуем за инициативу и продолжает сам. Он прекрасно видит, что теперь можно не сдерживаться совсем, потому что Чимин под ним уже где-то в прострации, существует только инстинктами, выгибаясь, подаваясь навстречу и отзываясь на любые толчки стонами.       Вот только Чимин прекрасно отдаёт отчёт происходящему, когда Юнги срывается на бешеный темп. Он стонет сладко и громко, сцепляет накрепко ноги за поясом мужчины, не давая отстраниться ни на секунду. А когда, спустя время, тот толкается несколько раз, постепенно замедляясь, парнишка прикрывает блаженно глаза с трепещущими ресницами и впервые чувствует разливающуюся внутри горячую влагу. Если кто тут и забылся, так это альфа, а потому он запоздало пытается что-то предпринять, когда стремительно набухающий узел, раздвигающий омежье нутро, намертво связывает их. — Не двигайся… — умоляюще просит Чимин, сжимая ногами бока альфы. От боли в уголках глаз выступают слёзы. — Чимин-а, — в панике проговаривает Юнги, немного приподнимаясь, но попытки двигать бёдрами оставляет. — Это действительно проблема, — твердит он, смотря в затуманенные зелёные глаза. Тело омеги подрагивает под ним, когда его снова и снова простреливает оргазмом, приносимым сцепкой. — Слышишь меня? От этого бывают дети… — Знаю, — отвечает парнишка, и, прикрывая глаза, притягивает потерянного Юнги ближе.