You're mine

      Сидя на подушке в доме лекаря, Чимин волнуется так, как не волновался, наверное, ещё никогда. Он мнёт рукава рубахи в пальцах и нервно посматривает на маму, которая сидит рядом и выглядит мрачнее вчерашней тучи, что оросила столицу июньскими проливными дождями.       Парнишка провожает взглядом старика, который проходит мимо, треплет его по волосам, улыбаясь, и несёт лечебный чай простывшему ребёнку. После он перебинтовывает чью-то порезанную руку и помогает избавиться пожилой женщине от неприятных проявлений аллергии. Чем ближе очередь подходит к Чимину, тем больше тот хочет сбежать отсюда, от мамы, и вообще куда-нибудь подальше. — Ну, что болит, внучок? — спрашивает, подсаживаясь к нему, лекарь. И улыбается он мягко так, по-доброму, а парнишка смотрит на него потерянным взглядом и не знает с чего начать. — Тошнота, сонливость, смены настроения и вкусов в еде. Ну, всё как всегда, — говорит быстро женщина вместо сына и смотрит на лекаря долгим взглядом. В нём ни вопроса, ни просьбы, лишь только констатация факта. — Ложись, Чиминни, — просит старик, помогая опуститься на нечто вроде деревянной кушетки, накрытой белой простынёй. Он поднимает чиминову рубашку, прося приподняться, приспускает штаны, ощупывает живот, надавливая и проводя шершавыми пальцами, а парнишка смотрит в потолок и нервно сглатывает. — Может просто съел что-нибудь не то? Вон у нас снова отравление за отравлением, завезли гадость какую-то заморскую на рынки и травится народ. Что ещё беспокоит? Ты должен рассказать мне обо всём, Чимин-а. — В животе тянет иногда. — Где? — Внизу. — Понятно, — тихо проговаривает лекарь, убирая руку, — Когда была течка? — В марте, прямо в середине, — отвечает парнишка, поднимаясь, и усаживается снова на подушку. — Напомни мне, внучок, я давно омег не встречал. У вас она приблизительно раз в три месяца? — Да. — А как она прошла в марте? С альфой? — Да… — Сцепка была? — Да… — Точно сказать пока нельзя, конечно, — кивает старик. — Срок если и есть, то небольшой, а течки у омег редко, чтобы судить по ним. Но эта, скорее всего, не придёт. — То есть я права… — говорит чиминова мама, вздыхая глубоко и складывая на груди руки. — Он носит ребёнка? — Скорее да, чем нет. Низ живота уплотнился, все симптомы в наличии, если бы его ничего не беспокоило, то я бы ещё усомнился, но раз тошнит, живот тянет и… — А может всё-таки не ношу? Может, отравился? — уточняет Чимин, смотря огромными глазами на лекаря, и сглатывает снова. — Носишь, — заверяет старик. — Середина марта значит… Сейчас уже должен начать расти живот, ещё немного и будет увеличиваться, как на дрожжах. И течка должна быть скоро, поэтому, Чимин-а, жди, тут одно из двух. Сам уже всё поймёшь.       А Чимин ничего понимать не хочет.       Они долго прощаются с лекарем, пока мама рассказывает об уже вот-вот грядущем отъезде, а парнишка стоит рядом с ней и глупо смотрит в пол под босыми ногами. Он почти не слушает лекаря, когда тот просит беречь себя, даёт советы, рассказывает, что Чимину можно, а что нет… Как будто приговор уже подписал…       Домой они возвращаются в молчании. Парнишка всю дорогу косится на маму, которая явно раздражена и недовольна, и понимает, что теперь ему действительно очень страшно. Ведь почему она так реагирует… Но ладно мама, она может от неожиданности, однако и сам он этой новостью крайне опустошён, напуган и выбит из колеи.       А ещё Чимин знает, что это правда. Как бы он не хотел отнекиваться, списывать своё самочувствие на испорченную еду, а бушующий странными позывами организм на взросление или предтечный период, в глубине души он знает ответ, потому что сам больше всего хотел получить именно его. По крайней мере, поначалу.       Когда в марте он решился на этот шаг, то был безумно рад, что тогда у него всё получилось прямо сходу, с первого раза. Юнги и впрямь голову потерял, впервые вступая в полноценную близость с течным истинным, и дело там оставалось за малым. Конечно, на том всё не закончилось, и альфа брал омегу снова и снова, вот только до сцепки больше не дошло ни разу, Юнги не совсем вовремя, но всё же пытался быть осторожным, надеялся, видимо, что обойдётся.       Не обошлось. И теперь Чимин, закрываясь в ванной комнате, чувствует настоящую панику. Сразу после течки он задумался о том, почему Юнги больше не допускал сцепки. Противиться омеге он не мог и не желал, но и старался не доводить всё до такого окончания. И парнишка лёгкую обиду почувствовал из-за этого, потому что Юнги сам вроде ребёнка хотел, а на деле… Но Чимин гнал от себя такие мысли, да и вообще пытался отгородиться от всех страхов и про сцепку ту забыть, ну была и была, не всё же сразу. Не будет у них ребёнка сейчас, так будет потом, ведь Юнги всё равно рядом, привычно пылинки сдувает, целует, и Чимину больше ничего не нужно.       А после, как-то во время ужина, парнишку вдруг затошнило и вывернуло наизнанку, да ещё и от того, что он ел всю свою жизнь. У него с самого начала не было аппетита, даже смотреть на еду не хотелось. Он под тяжёлым взглядом матери с трудом запихнул в себя пищу, которая была на вкус не лучше бумаги, и вдруг понял, что его сейчас стошнит. И это был первый звоночек, ведь ни у мамы, с её чувствительным желудком, ни у Юнги такой реакции на еду не было, а значит, она была точно свежая…       Такое повторялось не часто, но привычные продукты порой заставляли воротить от них нос, а иногда и вовсе просились покинуть желудок. Да плюс ко всему Чимин стал чувствовать слабость, стал спать дольше, еле подниматься по утрам, а ещё, порой, огрызаться. Это тоже было редко, просто иногда парнишке отчего-то становилось грустно и если его в такие моменты беспокоили, то раздражение зарождалось само собой и очень просило выхода, ведь в себе его держать было совсем невыносимо. А иногда Чимин ходил отчего-то очень счастливым, смеялся от души с Чонгуком, который соскучился и вопреки запрету стал частенько друга навещать.       В общем Чимину стало жить веселее, и самое весёлое было то, что психанувший организм он не мог оправдать надвигающейся течкой. До неё было ещё очень далеко, и приходить она стала, как по часам. Вот тогда-то, подумав обо всём этом и сделав выводы, Чимин испугался окончательно.       Когда он думал о ребёнке чисто в теории его существования, то он представлял Юнги с собственным маленьким сыном или дочкой на руках, и то, как сильно альфа будет этому рад; он видел себя месяцами ранее с большим круглым животом, как у тех девушек с рынка; думал о семейной жизни, какая есть у Тэхёна и представлял себя таким же счастливым, с такой же широкой улыбкой, как у старшего омеги. Реальность оказалась куда тревожнее.       Во-первых, очевидно, что Юнги ребёнка не хотел, а сцепка была случайной, ведь паника в его глазах недвусмысленно на это намекала, а во-вторых у Чимина в голове не могло уложиться, что внутри него может быть чья-то жизнь. Даже не так… О «жизни» он пока не думал. Он просто приходил в ужас от мысли, что у него в животе может что-то находиться, развиваться, питаться тем же, что ест он. То есть там, внутри, есть какое-то существо, которое будет расти, однажды потребует выхода наружу, после чего оно родится и его вложат в руки Чимину со словами, что вот, мол, держи, теперь у тебя есть ребёнок. Что тот свёрток, который он будет держать, будет его ребёнком. То есть человеком, которого он родит… Который появится откуда ни возьмись и Чимин будет нести ответственность за чью-то, им же самим данную жизнь…       Парнишка опирается руками на тумбу и смотрит в свои глаза через зеркало. В них он видит только страх. Он думал, что если у него будут дети, которых он будет любить, и которые будут нуждаться в нём, то он больше никогда не будет одинок и потерян. Но всё выходит совсем не так. Он не хотел этого… Хотел, конечно, того и добивался, если припомнить все его действия, но уж точно не был готов. Ведь каким бы взрослым он не хотел казаться для матери, для альфы, для окружающих, он, прежде всего, всё ещё сам оставался ребёнком. Он сам ощущал себя им и этого достаточно. И теперь Чимин не представляет, как можно отложить в сторону жизнь свою, которая ещё только-только началась, и разделить её ещё с кем-то. Потому что ребёнок забирает часть жизни того, кто его рождает. Так было и с мамой Чимина, которая посвятила сыну всё своё время, нервы, интересы, которая меняла ему пелёнки, играла с ним и купала его, кормила, одевала, учила, воспитывала, сидела рядом у кровати и ухаживала, когда тот болел, успокаивала, когда он хотел плакать или чего-то боялся. Она отдала сыну всю себя, а теперь и Чимину такое предстоит…       Он резко отходит от зеркала на три шага, так, чтобы в отражении был виден торс, он задирает свою рубашку, приспускает штаны и трогает свой живот. Чимин смотрит долго, ощупывает себя, втягивает живот и надувает, вертится из стороны в сторону. А после успокаивается и снова просто смотрит. Да, как и сказал лекарь, живот снизу стал будто твёрже. И теперь с некоторых ракурсов начинает казаться, что очень маленький животик всё же есть… Он действительно небольшой, уж точно незаметный, как будто вздулся от тяжёлой пищи, да и то не настолько сильно…       Чимин не знает, сколько он так стоит, но, в конце концов, натягивает обратно штаны и опускает рубашку. Толку ведь никакого нет от этого, стой-не стой, ничего не поменяется. Если это и впрямь беременность, то скоро живот станет больше, а если нет, то всё скоро пройдёт, и в грядущую течку они снова будут осторожничать.       Вот только один вопрос действительно мучает Чимина… Почему родная мать ходит, как в воду опущенная? Она же сама была в такой ситуации… Разве она не должна поддержать, успокоить, сказать, что даже если у омеги внутри и растёт малыш, то это ничего страшного, что это совершенно закономерно. Ведь разве не так? Чимин же не сделал ничего плохого, он ведь если и носит ребёнка, то это дитя от истинного, от того, чья метка стоит у омеги на шее, того, чьим ароматом он пахнет… Это ведь нормально…       С мамой видеться совсем не хочется, и узнавать о причинах её недовольства тоже. Чимину хочется лишь закрыть глаза, уснуть, а после встать и нет как нет всего этого, ничего не случилось и живот больше не беспокоит. И Юнги видеть тоже нет желания, потому что страшнее маминых слов могут быть только действия и слова альфы.       Чимин забирается на кровать и кутается в одеяло, всё также смотря в никуда широко раскрытыми глазами. Он снова трогает зачем-то свой всё-таки плоский, привычно мягкий живот. Что теперь будет с ним? Что будет с ним и Юнги? А с ребёнком, существование которого Чимин, пытаясь быть честным для начала хотя бы с собой, признаёт… Окончательно запутавшись в забредающих одна на другую мыслях, парнишка прикрывает глаза, чувствуя уют под одеялом, и медленно засыпает.