You're mine

— Да сядь ты уже, не мельтеши! Успокойся, — просит мама Чимина, устало глядя на снующего из угла в угол Юнги. — Какой тут успокойся? — возмущается альфа, останавливаясь и смотря ошалелыми глазами на женщину. Его терпения на неподвижное положение хватает ровно на секунду, а после альфа продолжает стремительное хаотичное движение по комнате. — Какого чёрта вы не пускаете меня к нему? Зачем заперли здесь? Это нормально, по-вашему? — Абсолютно. Чимину сейчас волноваться нельзя, а от тебя в этом плане толку ноль, только мешаешь. — Я мешаю? Я?! — Юнги чуть ли не пятнами покрывается от возмущения и стискивает кулаки. — Всё, спокойно, — примирительно поднимает руки женщина. — Иди сходи проветрись, умойся, поешь там, не знаю… Хватит уже, ты Чиминни своими психозами не поможешь. — Он уже сутки рожает… — жалобно тянет альфа. — Ну не правда, далеко не сутки. И пока только схватки. — Он так кричит… — Конечно кричит, больно же. О, господи, — женщина вскакивает на ноги и едва ли не за шкирку вытаскивает альфу за порог. Она выводит его на крыльцо, усаживает на скамейку, велит дышать глубоко и подумать о чём-нибудь другом или вовсе пойти пройтись от дома лекаря до своего и обратно. Раз десять, лучше двадцать. Чтобы наверняка мозги проветрило.       И только Юнги начинает по мудрому совету глубоко дышать и думать, куда именно в их комнате ему ставить детскую кроватку — у окна, с его стороны, или у двери, с чиминовой, — как из дома доносится приглушённый, но довольно жуткий вопль. — Почему это так долго… — спрашивает мужчина скорее у воздуха, нежели у чиминовой мамы, и смотрит в даль расстроенным взглядом. — Потому что в первый раз. — Да и я ещё ничего не чувствую… — Не работает связь при родах. Сколько можно тебе говорить? — Ладно, всё, я спокоен, — кивает альфа, губы в тонкую линию поджимает и теребит в руке полу ханбока. — Юнги… — просит женщина, слегка улыбаясь и укладывая ладонь на чужое напряжённое плечо. — Мы будем надеяться, что с ними всё будет в порядке. Ты же слышал, всё идёт хорошо… — А вдруг чего не договорили… — Да кто там будет что скрывать, боже мой. Чимин и то, вон, не нервничает, в отличие от тебя, шутил с тобой даже, смеялся… — Да, когда от боли не кричал. — Ну так вот всё устроено, рожать очень больно. Зато у него организм крепкий, там с ним и лекарь, и помощник его, и Тэхён, и повитуха — армия целая. А если ты найдёшь себе дело, то и я пойду к нему, может, чем помогу, — просит женщина, недвусмысленно намекая, что ей бы сейчас с сыном быть, а не успокаивать поднявшего всех на уши альфу.       Всё началось очень внезапно и немного преждевременно, когда Чимину до родов оставалась ещё пара недель. Омега уже передвигался милой неуклюжей походкой, совсем не мог нагибаться, только с помощью альфы делая дела по дому, он даже поднимался с кровати или стула, всегда опираясь на что-нибудь, чаще, конечно, на руку Юнги, у которого сердце разрывалось в противоречивых чувствах от одного взгляда на свою пару.       С одной стороны за омегу было очень волнительно, ведь Чимин постоянно жаловался на отекающие к концу дня ноги, на боли в пояснице, на пинки крохи, у которого сила была уже недюженная и он проявлял её, пиная папу пяточкой в одно излюбленное место — самое нижнее правое ребро, а иногда и вовсе дрался так, что на коже живота оставались синяки. В последнее время малыш немного затих, но вот рёбра болеть не перестали.       Однако в то же время Юнги подлавливал себя всё чаще на глупой счастливой улыбке. Она вмиг поселялась на губах от одного взгляда на неловкого, смешно ковыляющего по комнате Чимина, бурчащего под нос, что альфа сейчас должен на него смотреть поменьше, пока он не родит, потому что теперь он растолстел и стал похож на огромного слона.       Но вот Юнги так не думал. Чимин поправился едва заметно и скорее стал похож на ангела, ведь беременность была ему очень к лицу. Омега всегда обладал миниатюрной, стройной, местами пухленькой фигуркой с гладкими, плавными линиями и изгибами, будто старательно вылепленными мастером с золотыми руками. А теперь его фигуру украшает объёмный и очерченный округлой линией живот. Он сочетается с мягкими кистями, бедрами, щёчками, которые, к радости Юнги, исчезать не торопились. Сейчас у Чимина стройность особая, считал альфа, самая что ни на есть красивая, какая бывает только в те редкие моменты, когда омега носит ребёнка.       Юнги взгляда порой не мог оторвать от парнишки, жадно рассматривая Чимина, который поглаживал ладошкой своё пузико. Его хотелось уложить в кровать, завернуть в одеяло, обнять и больше не выпускать своё беременное чудо из рук, разве что иногда, только чтобы полюбоваться на омегу со стороны. И в этом волнительном периоде для альфы была особая прелесть, хоть он и был очень непростым.       И вот вдруг он закончился. Сначала ни Чимин, ни Юнги не поняли, что произошло. Последний и вовсе ни о чём не знал. Просто вчерашним вечером парнишка, отмывая дочиста пол в гостиной, почувствовал боль в животе. Дома ни мамы, ни Юнги, оставалось бежать к Тэхёну. Ну как бежать, ковылять до него после того, как спазм отпустил. Старший благо оказался на месте, сразу успокоил, напоил водой, повёл к лекарю, а там уже и матери весточку отправили, и Юнги зачем-то сообщили…       Тот сразу же примчался из леса. Разогнал всех, несмотря на просьбы не мешаться, а после так и сидел рядом до глубокой ночи, пугаясь редких схваток больше самого омеги и рассеивая ауру беспокойства. Ведь это действительно страшно, когда Чимина сгибает пополам и он стонет, хнычет, жмурясь, и вцепляется в руку так, что у Юнги на предплечье теперь россыпь синяков.       Потом мужчина заснул, наконец, а с утра наученный жизнью лекарь приказал альфу из комнаты убрать подальше, ровно, как и мать, которая тоже извелась вся, но была терпеливее и волнение старалась не выказывать. Чимина же оставили на единственного вменяемого близкого человека — Тэхёна. Он ведь сам через всё проходил, ему не впервой. ТэТэ хоть и переживал за младшего, у которого схватки уж очень болезненными оказались, были сильнее и шли гораздо дольше, чем у него, когда на свет появлялась Юнджи, но всё равно парнишку подбадривал, развлекал всячески, гуляя с ним по комнате.       И теперь прошло уж точно больше полсуток, а Юнги случайно краем уха услышал беспокойство лекаря о том, что роды всё ещё не начинаются. После этого он снова прорвался к Чимину, чтобы хоть посмотреть на него, проверить как он там, хорошо ли себя чувствует, если в принципе в таком положении можно себя так чувствовать. Но побыть с омегой, уже порядком измученным усиливающейся болью, ему не дали. Выпроводили сначала в другую комнату, теперь во двор.       И сейчас Юнги обещает взять себя в руки и уговаривает женщину пойти к сыну, ведь с мамой ему будет точно легче. А сам пытается себя занять. Идёт сперва в конюшню, кормит лошадей, прогуливается верхом по окраине леса, после отыскивает Хосока и долго говорит с ним.       Солнце только начинает свой путь к зениту, когда они с сочувствующим другом усаживаются на завалинке. Хосок разделяет беспокойство и делится тем, как сам сходил с ума, когда Тэхён рожал. А у них в деревне никого рядом не было, кроме старой бабки-повитухи, которая, к счастью, не упала в обморок при виде омеги. Друг, качая головой, утверждает, что никогда ему так страшно не было, как во время, когда на свет появлялись его дети. И Хосок даже приободрить не пытается, как делает это обычно. Рассказывает только о тех двух самых важных событиях в его жизни, тяжело вздыхая, ведь тут ничем не успокоишь. Потому что это тот самый момент, когда альфа совершенно бессилен и нет на свете способа, которым бы он мог защитить свою пару от природы.       Но Юнги всё равно становится легче. Значит, так оно у всех. Сиди и жди вердикта судьбы, которая либо улыбнётся и смилуется, подарив и сохранив жизнь, либо… Альфа не хотел об этом думать. Он и так наслушался, как одна омега ребёнка потеряла, буквально на днях, благо сама осталась жива… Но мысль всё равно крутится в голове и никак её не вытравишь. Остаётся только делиться страхами не слушающимся голосом и чувствовать, как груз немного меньше давит на плечи и лёгкие.       Он прощается с уставшим Хосоком и идёт снова к дому лекаря. Там никаких перемен, разве что на пороге его встречает Юнджи, что соскучилась по папе. Она стоит на крыльце и жалуется, что Тэхён выставил её на улицу, велев идти домой. — Почему? — спрашивает мужчина, вновь присаживаясь на облюбленную за последние сутки скамейку. Он чувствует резанувший внутренности страх. — Папочка сказал, что дядя Чимин сейчас очень старается, чтобы на свет появился ребёночек, и ему нельзя мешать, — отвечает девчушка и забирается на лавку рядом.       Значит уже.       Но Юнги не слышит больше криков за запертой дверью… Только разговоры и шаги. Там ведь всё нормально?..       Он подрывается с места и предлагает Юнджи довести её до дома.       Он снова гуляет по деревне, общается с кем-то и ходит к реке. Заняться чем-то полезным нет ни сил, ни терпения. Мужчина идёт домой, заканчивает там уборку, задевает случайно взглядом маленькую кроватку, притаившуюся в углу, и выходит на улицу вновь. Даже дома невозможно находиться, везде напоминания об этой мысли.       Время тянется, упрямится, никак не хочет идти быстрее, словно дразнит и издевается. Юнги скитается вокруг, как неприкаянный, по ощущениям уж точно несколько часов. Но вдруг ему грудь сдавливает непонятной смесью волнения, дрожи, восторга, горло спазмирует и жутко тянет в одно конкретное место.       Ноги сами несут к Чимину. Он бежит к нему, не разбирая дороги, останавливается у всё так же закрытой двери и думает — чьи эмоции? Его уже с катушек съехавшие чувства? Или омеги, который, наконец, вышел на связь?       А потом он слышит где-то за этой дверью… Или ему мерещится откуда-то издали… Но точно уха касается звук детского плача.       Он долго стоит, глупо смотря на дверь невидящим взглядом, а потом она вдруг приходит в движение и открывается. За ней показывается чиминова мама и её щёки блестят дорожками слёз.       Юнги будто умирает сотню раз за эту одну дурацкую секунду паузы. Но вот женщина сбегает по крыльцу, идёт вперёд, обнимает сходу растерянного альфу и… — У вас дочка, Юнги, — шепчет она, всхлипывая, — Омега…       И ему во второй раз в жизни пробивает насквозь грудь.       Юнги не может ничего сказать, потому что всё, что чувствует сейчас, обычными словами не выразить. Он никогда не понимал, почему люди от счастья плачут, ведь сам никогда так не делал. Но теперь, впервые в жизни, слёзы от этого странного чувства, раздирающего сердце сладкой ноющей болью, застилают глаза. Он наугад находит ступеньки на крыльце и чудом их минует. Он идёт по коридору, растирает влагу по лицу, которая мгновенно возвращается и снова стекает по щекам. — Где… — спрашивает Юнги у женщины и берёт из её рук платок. Он старается скорее выровнять дыхание, потому что негоже ему сейчас реветь, как пятилетнему мальчишке, упавшему и содравшему коленку. — Чиминни или малышка? — Оба. — Сынок сейчас отдыхает, а внучку проверяет лекарь. Иди к Чимину, — подталкивает женщина вновь замявшегося в ступоре Юнги к двери. — Он хочет тебя видеть.       Мужчина вдыхает глубоко и медленно выдыхает. Он тихо заходит за порог комнаты, слабо освещённой парой свечей. Сначала Юнги думает, что Чимин спит, ведь он лежит на кровати неподвижно и укрыт по самую грудь одеялом. Однако подойдя ближе, он замечает, что у омеги открыты глаза, парнишка дышит глубоко и размеренно. А ещё у него одеяло больше не лежит большой горкой на животе, теперь там совершенно ровно и плоско. Непривычно. Чимин провожает взгляд альфы, улыбается слабо и тянет к Юнги руку.       Он мигом подлетает к своему мальчику, хватает влажную пухленькую ладонь, переплетая пальцы, обнимает, вжимаясь осторожно, но крепко в его грудь. Он целует шею, виски, щёки, перебирая свободной рукой светлые запутавшиеся волосы.       Юнги с трудом отрывается от парнишки, который обессилел настолько, что не может обнять в ответ. Чимин только пытается сжать пальцы, но даже это выходит плохо. — Чиминни… — хрипит альфа, обеспокоенно осматривая сухие бледные губы, синяки под усталыми зелёными глазами. Он прочищает горло и берёт себя в руки, наконец. — Как ты? С тобой же всё хорошо? — Да. Сказали, что всё позади, — Чимин даже говорит с трудом, но упорно продолжает. — Было не так уж больно. Теперь велели отдыхать. — Да, конечно, маленький. Отдыхай… Конечно… — У нас дочка, — шепчет парнишка и смотрит в потолок, облизывая пересохшие губы. — Она вроде здоровая, — улыбается сам себе омега. — Кричала так громко… Появилась вдруг и закричала…       А Юнги снова не может ответить, только опускает голову и сжимает ладонь, массируя костяшки, потому что у него глаза застилает пеленой и он закрывает их ладонью, роняя громкий всхлип. — Ты чего? — удивляется Чимин, а мужчина только сглатывает и головой качает. — Всё же хорошо, Юнги… — тянет парнишка с нежностью. Он очень хочет обнять альфу, потому что отчётливо представляет, как он извёлся за прошедшее время, не имея возможности хоть чем-то помочь, и понимает, какое сильное облегчение Юнги чувствует сейчас. — Правда, я в порядке. Малышку скоро принесут. У нас с тобой всё получилось. — Я просто счастлив, Чиминни.       Парнишка бормочет «я тоже» и прикрывает глаза. Юнги ещё долго сидит рядом, поглаживая пальцами маленькую ладонь.       Мужчина как зачарованный рассматривает омегу, у которого черты лица, всё ещё не потерявшие своей детскости, разгладились, а дыхание замедлилось, став едва заметным и спокойным. Он не может оторвать взгляд и думает о том, что теперь всё будет по-другому.       До этого они так долго с Чимином были вместе, прошли столько всего только вдвоём… Перед глазами вновь мелькают давние моменты после их встречи, когда Чимин был трогательным непоседливым мальчишкой, мгновенно влюбившимся, сам того не заметив, в своего альфу. Юнги улыбается, прижимаясь губами к тыльной стороне омежьей ладони, когда вспоминает эти его тайные-не тайные гляделки с покрасневшими щеками, неловкие или наоборот крепкие объятия, мурашки по его телу от прикосновений, волнение и смущение, когда альфа впервые поцеловал его и начал делать так чаще.       Чимин всегда был очаровательным, что бы он ни сделал, всегда умудрялся вышибать почву из-под ног у Юнги. И даже сейчас, спустя годы, когда он не делает ничего, лишь его ресницы трепещут и губы раскрываются во сне, мужчина чувствует, как в груди ноет очень остро.       А теперь это чувство увеличится многократно. Ведь отныне их больше не двое и ему предстоит любить не только Чимина.       Юнги теряется, когда лекарь тихо подходит к нему со спины и дотрагивается до плеча. Он вскакивает быстро на ноги и цепляется взглядом за крохотный свёрток в руках старика. Мужчина смотрит на него рассеянно и до конца поверить не может в то, что это… Что это действительно его… — Возьми дочку, — шёпотом говорит лекарь. — Сделай руки, как у меня. И держи аккуратно.       А альфа с трудом шевелится и неловко протягивает не слушающиеся руки. — Только осторожно, не буди, она покушала и заснула.       Свёрток, прижатый к груди, не весит практически ничего, а оттого держать его бережно ещё труднее. Но со временем Юнги обязательно привыкнет. Пока же лекарь устраивает руки мужчины немного по-другому, помогая, и поправляет одеяльце, приоткрывая его. А внутри…       Там лежит очень маленький человечек. Он вдруг шевелится, показывая на свет крошечную ручку, то ли сопит, то ли кряхтит, распахивая глаза и смотря на Юнги точной копией зелёных чиминовых.       Малышка подаёт голос, хныкая пронзительно и громко. Но затихает сразу же, как только порядком испугавшийся Юнги нестройным шепотом скорее инстинктивно, чем осознанно, здоровается с дочерью. Она моргает пару раз, прислушивается, заглядывает в глаза так осмысленно, будто понимает, кто только что с ней заговорил, и от этого у новоиспечённого отца сердце будто разрывается.       Руки затекают от непривычной позы, но он держит дочку крепко и осторожно, рассматривая жадно её личико и всё ещё не веря происходящему. Мужчина опускается на стул, потому что от волнения стоять очень сложно.       Второй раз в жизни Юнги влюбляется. Сначала в мальчишку, что сейчас крепко спит рядом, а теперь вот он снова чувствует, как в груди и слева под лопаткой ощутимо покалывает, потому что в руках у него человечек, половина которого и есть тот любимый омежка, его Чимин, а другая часть… Подумать только… Другая часть — это он сам.       Юнги честно пытается угомонить мышцу, которая норовит воздух перекрыть и оставить трещины в рёбрах. Но тщетно, ведь его буквально затапливает той любовью, которую он не чувствовал ещё никогда. И любовь эта особенная, самая крепкая и верная — родительская.       Лекарь просит обратно младенца, который вновь прикрывает глаза и засыпает, насмотревшись на отца и пригревшись в его руках. Юнги с трудом отдаёт дочку, до последнего протягивая за ней руки, но после свёрток всё-таки выпускает. Ведь и впрямь им всем троим нужно отдохнуть, прежде чем у них начнётся абсолютно новая, пока незнакомая, но однозначно наполненная счастьем, множеством волнений и радостных моментов жизнь.       Впереди и бессонные ночные дежурства у колыбели, и первый прорезавшиеся зубик, и первое «папа» нескладным детским голосочком, и утренние валяния с крохой под боком, а ещё смеющееся личико в каше и самые первые шажки.       Всё это обязательно будет позже, только более яркое и счастливое, чем фантазия, привычная для Юнги. А пока он ложится осторожно рядом с Чимином, обнимает его за плечи, оставляет невесомый поцелуй на мягкой щеке и шепчет на ухо то, что обязательно повторит своему мальчику ещё тысячу раз: — Спасибо, маленький… Я люблю тебя.