You're mine

— Чиминни, хватит страдать ерундой, — просит Юнги, постукивая костяшкой пальца в дверь. — Я серьёзно, выходи, — умоляет мужчина, устало вздыхая и неслабо прикладываясь лбом о стену. — Давай поговорим об этом, я могу объяснить, — уже без малейшей надежды проговаривает альфа, но снова стучит по дереву.       А в ответ ему: — Нет.       Коротко и ясно. Уже вторую ночь это неизменное «нет».       Чимин злится. В этот раз долго и довольно сильно. Но Юнги на самом деле не считает себя виноватым. Какая тут вообще может быть вина, когда за твоим омегой ухлёстывает другой альфа?       Мама Чимина, узнав всю ситуацию, посмеялась от души и только было отшутиться хотела, что парнишка пьёт настой, полезный для здоровья и заглушающий природный аромат, а потому на нём вообще-то не написано, что он занят, но осеклась на полуслове, потому что как бы написано. На шее, прямым текстом, а особо непонятливым можно опустить глаза чуть ниже и там ещё прямее указано «руки убрал», потому что там округлый, отлично со всех ракурсов наблюдаемый беременный живот. Но находятся те, кто всё равно не понимает.       Юнги сначала не придавал значения, что рядом с его Чиминни околачивается какой-то молодой альфа. С его омегой всегда кто-то рядом, из кружка или из новых друзей, и, естественно, в его окружении есть альфы. Но потом он как-то увидел, что Чимин, попрощавшись со всеми, направился домой не один, а с тем самым альфой. Парнишка даже не заметил, что Юнги сам пришёл забрать его, он настолько увлечённо беседовал и смеялся с парнем, что ничего вокруг себя не видел. А сам мужчина даже сдвинуться с места не смог, потому что сдерживал себя, чтобы не придушить на месте того сопливого сосунка.       И так было чуть ли не каждый день. Чимин заканчивал занятие в одно и тоже время, а после вместе с тем типом шёл домой. Да, Юнги следил. Вот специально отвлекался от работы, отдыхая, или приезжал из леса пораньше, чтобы краем глаза глянуть и удостовериться.       Не то чтобы он своему омеге не доверял, нет. Чимин за время пребывания тут ни на одного альфу не глянул, хотя на него ещё как смотрели. Да и глаза мальчишки, сияющие после поцелуев, его жажда прикосновений от одного конкретного любимого альфы, его забота и внимание говорили о том, что чувства к своему истинному не то, что не угасли, а только разгорались ярким пламенем. Но Юнги должен был проследить за тем пацаном, потому что эта наглая морда повадилась его омегу обнимать. И не просто по-дружески, прижав и по плечу похлопав, ни черта, засранец сжимал омегу своими ручонками непозволительно долго и таким взглядом Чимина одаривал, что у Юнги руки чесались эти глазёнки выцарапать. Благо он просто смотрел без какого-либо подтекста, а с обычным восхищением и просто обнимал перед прощанием. Больше ничего. А то мужчина бы точно его закопал под первой же берёзой.       Потому что Юнги знает, чем это заканчивается. Да, пока Чимина не тронет никто, его положение красноречиво говорит о том, что он занят. Но беременным он будет ходить не всегда, а они живут в месте закрытом и мало ли, кому что в голову вдруг взбредёт. Юнги тоже был юным пацаном когда-то и уж ему-то не знать, что у таких одно на уме. Если чего-то захочет, метка точно не остановит, Чимин даже понять ничего не успеет, как до него начнут домогаться. А потому мужчина берёт меч, цепляя его прямо обнажённым себе за пояс, для острастки, чтобы пострашнее было, напускает на себя вид покровожаднее, лицо делает посуровее и идёт с дерзкой мелочью разбираться.       Этот мелкий альфа схватывает на лету, умный мальчик. Пугается, естественно, ледяного «отойдём, поговорим?» и Юнги об заклад готов биться, что щупленький парень в штаны наложил, когда он начал невзначай водить пальцами по рукоятке меча. Альфа этот клянётся сразу же, что к Чимину у него совсем ничего нет, они только хорошо общаются, а обниматься на прощание у них в компании принято. Лепечет бедный, что он омегу до дома провожает, потому что тот беременный и мало ли что с ним случится без присмотра, вдруг упадёт или рожать начнёт ни дай бог, были тут у них недавно в поле роды раньше срока, полдеревни перепугалось…       Юнги в глубине души смеётся во всё горло и размазывает слёзы по щекам, выслушивая оправдания, потому что этот парень очень забавный. И по нему видно, что и впрямь ничего за рамки выходящего он от Чимина не хотел. Но мужчина всё равно упорно поддерживает лицо маньяка-убийцы и парня, свесившего голову, взглядом прожигает. Для профилактики, чтобы запомнил, что с омегами, особенно с занятыми, поосторожнее надо и обнимать их можно секунду, не больше, чтобы ни у кого не возникало вопросов. Пусть побоится пацан, может со страху растреплет и другим опыт передаст, хуже не будет.       И этот герой-любовник, который вообще на любовника не потянул, беспрекословно слушается. К Чимину больше не подходит, не провожает и уж тем более не обнимает. Последние летние занятия в кружке грамоты они проводят вместе с тем альфой, но домой парнишка идёт в гордом одиночестве, хотя ему со своим другом в одну сторону, вот только почему-то тот предпочитает идти на расстоянии. Потом уроки заканчиваются с наступлением осени и с ребятами они собираются несколько раз просто так, поздними вечерами, прежде чем даже такие посиделки станут недоступными из-за работы и усталости, но друг Чимина снова будто игнорирует. И парнишка не был бы собой, если б не пошёл выяснять, в чём дело.       Молодой альфа переминается с ноги на ногу, неловко затылок почёсывает и на вопросы отшучивается, что у Чимина слишком серьёзная охрана и через неё не прорваться.       А Чимин как-то сразу понимает, в чей огород был этот камень. Он видел один раз, как Юнги шёл за ними до дома. Подумал, что альфа просто сильно устал и предпочёл идти отдельно, без лишнего общения, ведь когда Юнги выбивался из сил, то не любил сотрясать словами воздух. А тут оказывается вон оно что. Снова он за своё, опять косо смотрит на чиминовых друзей.       Омега друга успокаивает, уверяя, что всё в порядке и они свободно могут общаться и дальше, а вечером гордо Юнги за ужином игнорирует. После моет за собой тарелку и так же молча удаляется в спальню. В мамину. Потому что альфа сегодня спит один.       Но мужчина идёт следом, разумеется. В их комнате он омегу не находит и направляется дальше. Открывает, наконец, нужную дверь, а после оглядывает такую картину — Чимин развалился на постели матери и обнимается с её подушкой. Юнги молчит секунд десять, хмурит брови и затем выдаёт многозначительное «не понял». Парнишка же на другой бок перекатывается, отворачиваясь к стене, и выносит свой вердикт.       И вот уже второй день, вернее ночь, Юнги наказан. Спит одинёшенек, без тепла под боком и скучает по ежевечерней традиции разговоров с круглым животом. Мужчина сразу догадался, за что и почему Чимин разозлился, ведь других косяков точно не было, он помнит. Альфа даже решил, что действительно увлёкся. Но потом подумал, что тем самым он своего омегу от проблем спас, ведь может быть сейчас у того пацана и не было ничего дурного в голове, но мало ли что было бы потом. И кому, как не Юнги знать, что именно так оно всё обычно и начинается. Лучше сразу всё обрубать и на корню, а общению это уж точно не повредит.       Но зато он не знает, что ему делать теперь и как омегу в свою комнату возвращать, а потому он от всей души радуется, когда дверь открывается сама. Из-за неё высовывается белая макушка и хмурое личико с надутыми губами. Юнги аккуратно открывает дверь дальше, берёт парнишку, который всё ещё гордо молчит, на руки и осторожно направляется с драгоценной ношей в их комнату.       Он ставит Чимина на пол и зеркалит его позу, складывая на груди руки. — Чиминни, извиняться не буду, говорю сразу. — Мы же просто общались! — возмущается парнишка и всё его негодование, скопившееся за эти дни, прорывает. — Тебе не кажется, что ты перегибаешь палку? Сначала к Чонгуку ты относился странно, потом к Тэхёну, подумать только… Даже к ТэТэ ты тоже ревновал! А теперь вот снова. Ты прикажешь мне ни на кого вообще не смотреть, никого не трогать и ни с кем не говорить? Так что ли? Это уже совсем ни в какие ворота! — Ничего я тебе приказывать не буду. Общайся на здоровье с кем хочешь. — И каким же образом? Общаться, чтобы потом друзья на метр ко мне не подходили, а от тебя я недовольства выслушивал? Почему ты так делаешь? — Потому что ты можешь не понимать, чего от тебя хотят молодые альфы, можешь многого не заметить, но я-то вижу со стороны. — Мы только дружим! — Теперь я это точно знаю. — То есть ты мне не доверяешь? — с обидой говорит Чимин и снова складывает руки на груди. — Тебе доверяю, маленький. А вот ему не очень. Деревня тут небольшая, альфы понравившегося омегу будут добиваться любой ценой, потому что он не денется никуда, а ты скоро родишь и даже несмотря на метку кто-то может на тебя глаз положить. Я позаботился, чтобы этого не было, только и всего. Думаю, успешно. — Ну спасибо, — ворчит Чимин и языком цокает. — Нет, правда спасибо, — говорит парнишка спустя минуту раздумий, когда более-менее успокаивается. Ссориться с Юнги совсем не хочется, а потому главное вовремя остановиться и не ляпнуть глупость. — Я просто даже не думал об этом. А он всегда мне чуть ли не в рот заглядывал, носился со мной, на занятиях ни на шаг не отходил, даже раздражало иногда… — омега ёжится будто от холода, когда вспоминает то разочарованное «чёрт», которое этот парень отпустил, когда увидел у Чимина метку. — Теперь всё понятно, может и к лучшему… — Хорошо, что ты это понимаешь. — Но почему ты так всех людей вокруг меня воспринимаешь? — спрашивает парнишка и ложится на кровать, с трудом закидывая на неё ноги. Он раскладывается звездой и стонет от облегчения, когда поясница, болящая после дня за шитьём, расслабляется на мягкой поверхности.       Юнги медлит с ответом, укладываясь рядом, он смотрит в зелёные, вопросительно на него глядящие глаза и долгожданным жестом накрывает ладонью живот. Он не знает, что сказать Чимину.       Что он жуткий собственник? Так это его проблемы и не нужно никому жизнь усложнять.       Что его бесит, когда его омега другим внимание уделяет, других обнимает и на других своими красивыми глазами смотрит? Это глупо на столько же, на сколько абсурдно. Но что-то всё равно душу выедает и сердцем закусывает, когда общительный Чимин делает так.       Что он боится, если омеге будет с кем-то лучше, веселее, интереснее, чем с ним? Вот это уже ближе к истине…       Что Чимин, узнав теперь людей и с ними сблизившись, отныне имеет выбор и может вдруг осознать, что на самом деле Юнги полюбил, потому что других вариантов не было? До дрожи страшно даже думать об этом.       Что он с ужасом ждёт момент, когда омега придёт к выводу, что альфу своего он вовсе никогда и не любил.       Юнги боится потерять. И раньше боялся, а потому ко всем ревновал, но тогда Чимин к нему был привязан и из-за отсутствия выбора всегда оставался рядом, зато теперь он свободен и у мужчины страх острыми когтями скребёт внутренности от мысли, что омега может выбрать не его. — Я боюсь, Чимин-а, — отвечает Юнги тихо, прочищая пересохшее от волнения горло. — Чего? — недоумевает парнишка. — Того, что ты однажды поймёшь, что я тебя не стою, и предпочтёшь мне кого-то другого.       Странно, слова сами с языка слетают, даются довольно легко, хотя и жгут нещадно горло. — Глупый… — шепчет Чимин, слегка улыбаясь, и ладонь на чисто выбритую гладкую щёку кладёт, поглаживая большим пальцем скулу. — А это тебе ни о чём не говорит?       Парнишка целует альфу в нос и скользит пальцами по шее, плечу, вниз к предплечью и кисти. Он охватывает широкую изящную ладонь и снова прижимает её к животу. Внутри в миг на прикосновение отвечают. Прямо ручкой или ножкой точно в цель, так, чтобы папе было побольнее.       Чимин морщится, но продолжает улыбаться, потому что у Юнги глаза загораются и он улыбается тоже. Но после снова губы кусает. — А разве это не случайно? — Нет, Юнги. Я хотел. Я очень хотел, чтобы у нас был ребёнок. Чтобы ты был счастлив по-настоящему. Сделал бы я так, если бы тебя не любил? — Вдруг ты просто так думал по незнанию. Просто потому, что всё в первый раз… — Очень глупый, видимо, — усмехается Чимин. — А я вот нет. Потому что разве существуют омеги, которых бы любили так сильно, как ты меня?       Юнги пожимает плечами. — Не существуют, точно знаю. И оно тоже не глупое, — парнишка ведёт руку альфы к своей груди, в которой гулко и быстро бьётся сердце. — Ты просто дотрагиваешься до меня, а тут уже во всю танцы с барабанами…       Чимин охает, кряхтит из-за болящей спины, но ближе к Юнги подползает. Он уже не помнит, когда они последний раз целовались, а потому зарывается излюбленным жестом в волосы альфы, перебирает тёмные пряди, смотря в такие же тёмные глаза. А после чувствует такое любимое ощущение — приятную слабость, когда рука, оплетённая венами на играющих мышцах, по-хозяйски опускается на его талию, придвигая ближе.       У Чимина внутри всё песком осыпается, заставляя каждый нерв обнажиться и дрожь по телу пустить, когда ладонь альфы проезжается по голой пояснице и бедру, когда губы Юнги мягко цепляют его губы, а его язык оставляет влажный след на нижней и проникает в рот.       Парнишку всегда уносило с этой мягкости, за которой скрывалась затаённая манящая сила. Мужчина всё начинал нежно, осторожно, так, чтобы Чимин растворялся, распалялся, дышал часто-часто, просил ещё. А после он свою силу проявлял. Не причинял никогда много боли, но так умело мешал нежность с грубостью, поцелуи и мягкие прикосновения с укусами, оттянутыми волосами и синяками на бёдрах, что омега имя своё забывал под этими руками и снова и снова просил не останавливаться.       Зачем ему какие-то сопливые альфы, если Юнги целуется так, что после этого хочется просто умереть, ведь ничего прекраснее в жизни ты уже точно не испытаешь. Зачем ему смотреть на кого-то, если возбуждённый Юнги, оглядывающий его тело голодным чёрным взглядом — это самая что ни на есть срывающая крышу картина, после которой остаётся сглатывать в предвкушении и немного побаиваться за свою пятую точку, потому что ей уж точно мало не покажется. Зачем ему смотреть на каких-то мальчишек нескладных, когда его альфа мужественен и со своими немногочисленными морщинами и шрамами красив настолько, что Чимин иногда опасается пустить на него слюну и срочно отводит взгляд. Зато потом, вечером, у него руки чешутся эту красотищу потрогать и он снимает с неё ненужные тряпки, ведёт пальцами по прессу, долго изучает его губами и едва не скулит от эстетического наслаждения. Видели бы этот торс другие омеги… Хорошо, что не видят…       И сейчас Чимину только удивляться остаётся тому, что руки Юнги, от простого взгляда на которые между ног становится жарко, уже успели разложить его на кровати и даже снять штаны. Ну и к чёрту, зачем они нужны вообще, когда длинные светлые пальцы сначала оказываются у парнишки во рту, обхваченные пухлыми розоватыми губами и щедро смоченные слюной, а после мягко проникают внутрь. Омега рот ладошкой прикрывает, поскуливая сдавленно, но та откидывается в сторону и отправляется обратно сжимать кончик подушки, потому что губы альфы стоны перекрывают уж точно лучше.       И Чимину теперь остаётся только кусать чужие губы и отдавать всё доставляемое ему удовольствие уже привычными, отточенными резкими движениями скользя ладонью по твёрдому налитому члену альфы. Это так грязно на самом деле — размазывать по стволу сочащуюся из головки смазку, сжимать его крепче, с оттяжкой проводя вверх-вниз, и ловить губами резкие выдохи, но парнишке уже давно не стыдно. Ему некогда, потому что Юнги своими пальцами на небеса возносит и чуть ли не рычит на ухо, прося ускорить ласку.       Зачем Чимину кто-то ещё, если после близости с Юнги рука онемела, как и всё тело, впрочем, и мужчина снова становится невыносимо нежным, укрывая одеялом и прижимая к себе. А потому парнишка просит больше не делать глупостей и помнить о том, что он своего альфу обожает.       Спускаясь вниз помогать готовить ужин, Чимин думает, что он и впрямь окончательно растерял последний стыд. Потому что губы припухли, глаза наверняка блестят, в голове приятная пустота и он шагает на едва сгибающихся ватных ногах, которые с трудом слушаются из-за недавнего удовольствия. Он чувствует себя как никогда хорошо и по нему уж точно видно из-за чего именно.       Но на кухне мама с тётушкой суетятся, никто ни единого вопроса не задаёт. И к лучшему, думает Чимин, хоть краснеть не придётся, потому что щёки и так норовят окраситься в розоватый из-за картинок, стоящих перед глазами. Он встряхивает головой и заставляет себя собраться, потому что помогать нужно активнее, ведь в доме у главы деревни сегодня будет собрание за ужином.       Вечер тянется довольно долго. Уж точно проходит пара часов, прежде чем люди, которые руководят селением каждый в своём деле, начинают расходиться. К концу из гостей и вовсе остаётся только Сокджин, из-за того, что он попросту заговаривается с Чимином.       Тема зашла случайно. Когда Чимин ничего не смог с собой поделать — поджал губы и чуть не закатил глаза, увидев на маминой талии лапу чужого альфы. Мама против не была и она даже этому действию улыбнулась, поэтому Чимин одёргивает себя и отводит взгляд. Он не имеет права на осуждение. Мама благо не замечает. Зато на чиминово недовольство и упавшее куда-то под стол настроение обращает внимание Сокджин и спрашивает тихо в чём дело.       После завязывается разговор. Они со старшим омегой вызываются перемыть посуду на заднем дворе и быстро удаляются от лишних ушей, потому что парнишке уж очень хочется с кем-то поделиться.       Чимину грустно из-за того, что происходит. Он знает, что ему не должно быть грустно, должно быть наоборот… И ему стыдно за себя и свой эгоизм, который сразу полыхнул ревностью в груди, когда он увидел, как мама уделяет внимание кому-то ещё, и что ей, кажется, даже нравится уделять внимание тому альфе.       Он рассказывает об этом Сокджину. Старший омега слушает молча, передавая младшему мокрые тарелки на протирку, он не спешит осуждать. И Чимин после того, как озвучивает, наконец, свои мысли, постепенно перестаёт чувствовать себя отвратительным человеком. — Я скучаю по папе, — говорит он, сглатывая комок в горле и обтирая очередную посудину. — Я не знаю каким он был, но всё равно скучаю… Несправедливо, что я не знал его… Я хотел бы хоть разочек увидеть отца, просто чтобы узнать как он выглядел. Но у мамы не осталось его портрета или какого-нибудь изображения… Я понимаю, что у многих детей рано умирают родители. Но они хотя бы их знали и видели. Может у них есть какая-то вещь, хоть что-то на память, а у нас от папы был только кулон, который он подарил маме и даже его пришлось продать, чтобы выживать в столице. То есть совсем ничего… А теперь мама, похоже, хочет перестать даже просто помнить о нём. — Я думаю это не так, Чимин-а, — качает головой Сокджина. — А кем был твой отец? Откуда мама? Она не из местных и даже не с нашей части света. И имя у неё странное такое, как же… — Настя. — Да. — Её полное имя Анастасия. — Звучит красиво. Величественно даже. — Да, ей идёт. Ты знаешь, где находится Русь? Это, в общем-то, другой конец мира… Тут мало кто знает о существовании этого государства… — Я знаю. Даже карту тебе нарисовать смогу. — Она родом из Руси. Вернее она жила с рождения там, но она наполовину гречанка по линии матери, поэтому и назвали её таким именем, а вот её отец, мой дедушка, был славянином, он из дворянской семьи. И они все маги. — Оу, так ты у нас голубых кровей? — Похоже на то… Но так или иначе я свою семью не знаю и никогда не видел. — И как твою прекрасную маму занесло в Чосон? Это ведь другой конец света, как ты и сказал. — Мама говорила, что дедушка был послом и как-то он отправился в Китай, взяв бабушку и дочь с собой. И там-то они и встретились. Мой отец был из богатой семьи торговцев Чосона, они одни из немногих, кто успешно оставались на плаву в торговле в то время. Возили в Китай шёлк и фарфор. В общем, они всё поняли сразу, как увидели друг друга на улицах портового городка. Мамины родители были в ужасе, конечно, от такой новости. Они надежд не тешили на удачный брак дочери, потому что, будучи женой человека, она бы была для него бесполезна. И они уже даже были готовы к истинному-крестьянину, к горожанину, к дворянину, да хоть к царю, но не к азиату с другого конца мира.       У мамы с папой всё быстро сложилось. Они пробыли в Китае целую неделю и чуть ли не всё это время они провели вместе. А ещё моя мама откуда-то немного знала китайский, это тоже сыграло роль. В итоге отец предложил маме отправиться в путешествие с ним, чтобы посмотреть Чосон и дал слово вернуть омегу через пару месяцев домой в целости и сохранности. Она согласилась, родители, скрепя сердце, отпустили. Ведь не абы с кем, а с предназначенным, который, в общем и целом, им понравился. Мама стояла на пристани перед отплытием в нашу страну и наверняка даже не догадывалась, что видит родителей в последний раз.       Отец хотел привезти свою омегу в красивый большой дом в столице, познакомить её с родителями, объявить своей невестой, показать ей город, сады, горы, цветущую вишню и наши фестивали. Но приехал он в пустой дом и обнаружил всех своих родных в императорской темнице. Говорили, что из-за тесных связей с Китаем их обвинили в предательстве, ведь тогда с ним был большой конфликт… Их лишили всего имущества и титулов. Насколько я помню, родители отца были не просто торговцами…       В итоге на последние деньги папа купил дом на окраине города, тот самый, в котором я вырос. Банально чтобы спрятать маму и не заставлять её ночевать на улице.       Я думаю, что они не хотели меня… Мамина беременность была не вовремя, потому что у них не было денег для самих себя, а для ребёнка и подавно.       Папиных родителей казнили, сестру отдали в дом кисэн, а он должен был пойти в рядовые солдаты.       В итоге его забрали на войну. С неё он не вернулся. — Не совсем так, сынок, — доносится из-за спины и Чимин едва на месте не подпрыгивает, когда рядом оказывается мама. — Отец не сам ушёл на войну, его забрали у нас с тобой. Ты был малышом у меня в животе, когда к нам заявились люди в чёрном и увели его, потому что знали, что он владеет силами. — Те самые люди? — Да, те, которые нам не дали жить в городе. Они тогда пришли к нам в дом с мечами, их было много. И кто знает, если бы отец нас не защитил, согласившись идти с ними, если бы он не заставил их поверить, что я обычная иностранка, у которой нет никаких магических сил, то, быть может, мы с тобой были бы мертвы. — Ты не говорила мне раньше… — Говорите, люди в чёрных одеждах, лет семнадцать назад? А как выглядел ваш альфа и как его звали? — спрашивает Сокджин, задумчиво глядя на женщину. — Довольно высокий для азиата, широкоплечий, у него был нос с горбинкой, тонкие губы и огромные карие глаза. Звали Бао. — Да… Точно, — тянет старший омега, кивая. — Я был знаком с ним, помню. Его привели к пойманным чосонским магам, единственного альфу среди нас, и довольно быстро сжили со свету. Заставляли делать грязную работу. Он бежал несколько раз, убил даже нескольких их людей и из-за того, что он отказывался подчиняться, его отправили на задание, с которого он не вернулся. — Сокджин-хён… А что за пойманные маги? — Если люди, а особенно влиятельные, узнают о твоих способностях, то особо тебя не спрашивают. Забирают себе, как вещь. В основном омег, конечно. У них и силу можно в ход пускать и тело в борделе продавать. На омег всегда был спрос, это экзотика. Если у тебя есть омега, то есть огромные деньги. Вот нас и продавали богачам. Альф служить редко надолго оставляли, от них проку мало, разве что если силы оказывались полезными, как у твоего отца — обращать одно вещество в другое и изменять форму предметов. В таком случае их просто использовали и после избавлялись, а если альфа бесполезен, то он довольно быстро и плохо заканчивал. — То есть тогда те люди хотели продавать меня в борделе?.. — дрогнувшим голосом спрашивает Чимин у мамы и Сокджина, смотря то на одного, то на другого огромными глазами. — Котёнок… Не думай сейчас об этом, тебе нельзя беспокоиться, — просит женщина, обнимая поникшие плечи сына. — Ничего подобного не случилось, Юнги был рядом, защитил тебя от такой участи. — Хён… — шепчет парнишка, облизывая пересохшие губы и переводя взгляд, полный страха, на старшего омегу. — А ты, получается… — Меня защищать было некому, — отвечает Сокджин, облокачиваясь на стол, руками себя обнимая и отводя задумчивый взгляд в сторону. — Я ничего не мог поделать. Да и меня не похищали, в то место меня продал отец. — Прости… Прости пожалуйста, я не знал… — Конечно не знал. Чимин-а, всё в порядке, это было так давно, что уже даже плохо помнится. Но я хочу рассказать тебе об этом. Просто, чтобы ты ни о чём не переживал и ни о чём никогда не жалел. Только пообещай, что пока будешь слушать, не забудешь о своём малыше и не дашь ему повода для волнений. Не примеряй чужую жизнь на себя, просто послушай и обними после маму и своего альфу покрепче, хорошо? — Да. — Тогда пойдём, пройдёмся. Не устал? — Нет, я в порядке. — Мы не надолго, — кивает Сокджин женщине и уводит Чимина в темень, за забор яблочного сада.       Ветерок ерошит волосы и стелется по тихо шуршащей траве. Ночь тиха и темна как никогда. Деревня спит, будто укрытая бархатным чёрным одеялом, которое только там, в вышине, освещено россыпями звёзд. А небо такое же глубокое и чёрное, как тьма, выглядывающая из-за деревьев в лесу, и светит оно лишь фиолетово-белой, словно дымчатой, как перистые облака, полосой, разделившей необъятную высь на две части. — Если подумать, Чимин-а, наши с тобой истории в чём-то схожи. Я метис, как и ты. Мой отец был магом. Но если твоя мама родилась среди славян, то мой папа родом из ещё более далёкого места. Он из Европы, из Испании. Бежал от инквизиции на восток. Он уехал оттуда сразу после того, как его омега был казнён за колдовство. Ты ведь знаешь, что сейчас происходит в Европе? — Нет, я в книгах ничего об этом не встречал. — Там сжигают на костре магов. Или тех, кого подозревают в магии. Казнят всех без разбора — магов, людей, всех. Без суда, даже не особо вникая в ситуацию и не зная имена приговорённых.       Омегу моего отца тоже так убили. Они успели только раз увидеться и поговорить, и уже скоро отец смотрел на костёр своей пары.       Он чуть не сошёл с ума от горя. Это было не справедливо. Он обозлился на жизнь, начал пить. Он понял, что из этой страны как можно быстрее нужно уходить. Он захотел оказаться дальше от Европы, как только это возможно, и отправился на восток. Он проехал через Китай и Манчжурию, остановился в Чосоне, в самой глубине Азии.       До этого он прожил в Китае несколько лет, благо состояние позволяло. Учил язык, поэтому обосноваться здесь ему труда не составило.       Ему был дан второй шанс, когда папа встретил маму. Она не владела силами, была обычной женщиной, но на редкость красивой. Он рассказывал мне, что она хоть внешне и была похожа на азиатку, но её глаза были огромными, медовыми, больше напоминающими европейские. Она быстро влюбилась в него и сама покорила отца и уже скоро была беременна мной.       Если ты не знал отца, Чимин-а, то я не знал мать. Она умерла при родах. Оставила своего мужа с младенцем-магом на руках. Однажды папа уже пережил смерть человека, которого он не знал, но которого с первой встречи полюбил. И его омега умер. А теперь он снова полюбил, но его жена тоже не прожила долго.       Я не оправдываю его, Чимин. Но отчего-то ненавидеть всё равно не могу… Раньше ненавидел, желал ему смерти после того, как он бросил меня, отдал, как вещь, другим людям. Но смерть приходит рано или поздно за всеми, и за ним тоже пришла, поэтому то желание было настолько глупым…       Отец снова начал пить. И в этот раз ему было некуда бежать и особо не хотелось. У него больше не было воли к жизни. Он играл, позволял себе многое, совсем не замечал меня. Лишь изредка вспоминал, что у него есть сын. Он меня не бил, не издевался. Он иногда уделял мне время, рассказывал о себе, об Испании, о его омеге и о маме. Мы читали вместе, он спрашивал, какие у меня успехи в учёбе, но я по глазам видел, что на самом деле ему всё равно. Я для него просто существовал.       В итоге он меня продал. Мне было двенадцать лет. Я надоел, видимо. Или был напоминанием. Не знаю… Понятное дело, что я не работал в доме удовольствий с двенадцати лет. Сначала жил там два года, учился, уже после этого лет пять выполнял свои обязанности.       Там было не так ужасно в целом... Меня кормили, следили за моим здоровьем, красиво одевали, иногда выставляли как дорогую куклу в переднем зале, чтобы знатные клиенты смотрели и желали меня, а те, кто не мог позволить, просто обливались слюнями. Мне и другим омегам, особенно мальчишкам, везло больше других, потому что нас не принуждали часто продавать своё тело. Всё-таки не многие мужчины любят такую экзотику, как секс с парнем. Всякий сброд, желавший такую услугу, обсуживали обычные мальчики, мы же были особенными, только для немногочисленной элиты…       Это продолжалось будто вечность. Но однажды всё-таки закончилось.       Как-то вечером к нам заглянули воины из городской стражи. И там был один молодой солдатик. Высокий, симпатичный парень с округлым добрым лицом. По его реакции на всё, что он видел вокруг, было понятно, что в таком месте он уж точно в первый раз. Ты бы видел глаза Джуна, когда он меня почуял! — восклицает Сокджин и заразительно смеётся, заставляя Чимина улыбнуться тоже. — Он такой неловкий был, не знал, как поздороваться, как заговорить и что мне сказать, то протягивал руку, то отдёргивал. — А ты, хён? — Этот момент уж точно не был счастливым для меня, Чимин-а. Тут было нечему радоваться, учитывая то, кем я был. Я даже не мог посмотреть ему в глаза. Я сбежал. Просто убежал в другую комнату и заперся там. Я, по-моему, проревел всю ночь, потому что хуже этого быть ничего не могло. Встретить истинного и знать, что он тебя заведомо презирает, хуже, чем не иметь его вообще.       Но Намджун всё равно нашёл меня. Пришёл через несколько дней в бордель с желанием снять себе одного конкретного омегу. Я не знал об этом, конечно. Меня одели, как подобает, завели в комнату. Вот тогда настало моё время удивляться.       Ты представь, я захожу к клиенту, а там сидит мой истинный. Я опешил, конечно. По-моему даже стал раздеваться, хотя хотелось разреветься на месте и провалиться сквозь землю. Джун был тоже очень обеспокоен и напуган. Он подлетел ко мне, попросил остановиться. Начал твердить, что ему это не нужно, что он специально сделал так, чтобы я не сбежал, как в нашу первую встречу. Представляешь? Мой герой потратил все сбережения в тот вечер, чтобы со мной просто поговорить. — Он не бросил тебя, верно, хён? — Не бросил. Я был этому, мягко говоря, поражён. Когда мы стояли там вдвоём и он дрожащими руками поправлял мою одежду, я всё ждал, когда же он уже отпустит гадость в мою сторону, когда же скажет, что лучше ему без омеги, чем с тем, кого использовали десятки людей. Я ведь думал, что он даже не хочет притрагиваться ко мне, потому что противно… Но он ничего не сказал. То есть ничего плохого. Пообещал, что обязательно придумает, как меня вытащить отсюда. Что накопит денег и заплатит, выкупит. Попросил потерпеть ещё немного. Нам с тобой повезло с альфами, Чимин-а. — Да, очень. — А потом в город приехали маги из этой деревни. Тут не такой уж закрытый мир, как ты думаешь. Два-три раза в год отряды покидают деревню. Отправляются в города. Чему-то учатся там, закупаются, привозят что-то новое. Выкройки более удобной одежды, например, какие-то необходимые предметы быта, которые мы воссоздаём и облегчаем себе жизнь. Вот в тот раз маги добрались до столицы. Нам повезло, Намджуну даже выкупать меня не пришлось. Мы просто сбежали. Бросили всё, не попрощались ни с кем и ночью убежали вместе. — У тебя была тяжёлая жизнь, хён… Я и представить не могу. Прости, что я заставил тебя вспомнить, мне жаль… — Чимин хмурит брови, щёки изнутри кусает и пытается не расплакаться.       Теперь ему ещё больше стыдно за свой эгоизм, уже где-то даже на грани с ненавистью к себе и своей ограниченности. Стыдно за то, что он всё так же ничего не знает о жизни и не понимает всех её ужасающих сторон и масштабов, но выводы о ней и о поступках других всё равно делать спешит. — А мне не жаль, — отвечает уверенно Сокджин. — Ни на секунду. Да, было тяжело. Но тяжело всегда и всем. Я думаю, что каждому отмерено каких-то бед и испытаний столько, сколько он может вынести.       То есть всё относительно, понимаешь? Кому-то на роду написано жить в нищете и думать как себя прокормить, но зато быть любимым кем-то и заниматься любимым делом, а кто-то живёт в богатстве, но решает огромные, сложные проблемы, которые обернутся преждевременной сединой на висках, колоссальной ответственностью и отсутствием свободы.       Всегда есть и невероятно тяжёлые, несправедливые вещи, но в жизни столько же приятного и доброго, главное это видеть и принимать.       Кто-то рождается, чтобы осчастливить другого, и для этого рано становится взрослым, проходит испытания, прежде всего, внутри себя, старается быть опорой и целым миром для человека рядом. А кто-то как я: сначала окунается с головой в боль и одиночество, зато потом, внезапно и неожиданно получает такое количество счастья, упавшего и больно приложившего по макушке, что не знает, как с ним справиться. Потому что невозможно так… В таких количествах и всё одному.       Поэтому и не жалею. Ни о чем. Сейчас вокруг меня трое прекрасных альф, двоих из которых я родил сам. Неплохо, верно? — Очень даже, — соглашается Чимин и не может не улыбнуться Сокджину в ответ. — Так что у меня полон дом защитников, которые меня любят и пылинки с их единственного омеги стряхивают. А у тебя прекрасная мама, она души в тебе не чает и у неё, наконец, тоже всё в жизни налаживается, у тебя альфа, для которого ты — всё, а скоро ещё появится новый человечек, для которого ты точно так же будешь опорой и частью сердца.       Живи, Чимин-а, отпусти и свою боль, и сожаление. Только помни свою историю, помни истории своих родителей и близких, но не жалей никого. Ни их, ни себя. Такова жизнь, попробуй попусту не переживать и ею наслаждаться. — Я попробую, хён.