Отсутствие

      Сколько нужно слов, чтобы доказать что-то очень важное? Наверное, достаточно много, ведь они не верят… Не хотят слушать, даже закрывают уши руками и закрывают плотно. Отвернутся, потому что это обычные, ничего не стоящие слова. Действия же рассматривают совершенно по-другому… И от них зависит гораздо больше, чем можно себе хотя бы представить… — Двадцатьседьмой! Уносите, — по комнате, наполненной частицами мерзкой грязи от расколотого на куски бетона, раздается какой-то голос. Он не казался противным, не казался и мягким. Может быть, человек, обладатель такого голоса, тоже не является ни мягким, ни грубым и противным… — Снова все провалено!!!       Руки, полностью исполосанные, запятнанные практически чёрными синяками, видимо, из-за проткнутых насквозь вен иглами либо гвоздями, нервно сжимаются в кулаки, глухо приземляясь на стол: этот парень злится.       Глаза как-то резко и без остановки бегают от одной сжатой ладони к другой, и иногда он совершенно не понимает, в чем причина некого волнения. Что-то очень важное тяготит его, не оставляет в покое, ожидая, что этот парень действительно хорошо покопается у себя в голове и вскоре найдет причину. Но она не такая простая, как могло показаться на первый взгляд…       Что может настолько сильно угнетать, висеть на шее обычного парня, из-за чего в последствии он прекратит казаться человеком?.. Проблемы, депрессия, недостаток какого-то порошка в глазах либо в венах, возможно, незнание ответа на свой вопрос — подобные мысли могут появляться, но разве они уходят, улетучиваются? Нет… Они проедают каждый нервный отросток, заставляя пульсировать виски; человек перестанет смотреть на этот мир, как раньше. Но иногда эти потребности заставляют жить…       Но повсюду кровь, мелкие обломки бетона и обыкновенные пыльные частицы, из-за чего иногда кажется, что в комнате практически отсутствует кислород, а его это не беспокоит. Этот парень с очаровательными зелеными глазами и потрепанной психикой совершенно не обращает внимание на проблемы своих легких. Всё-таки жить на пятнадцатиметровой глубине под землей было изначально плохой идеей…       И он записывает этими слегка подрагивающими руками цифры, не имена, ведь не считает нужным тратить воздух на произношение таких ненужных слов. Губы, совсем изодранные, как-то нервно закусываются, а парень лишь склоняет голову набок — он слишком увлечен своей работой…

— <…>, у меня к тебе есть дело, — наглый, наглый ровно настолько, насколько он себе это позволяет, но вызванный по телефону абонент явно не против…

      Повсюду одни трупы, обычные и использованные до последней капли люди, которые совершенно никакими грехами не заслужили быть убитыми насильственно. Но разве не будет важным как раз поразмышлять, уделить несколько секунд на то, чтобы обдумать свои последние действия и наконец понять, за что всё это?.. Вряд ли такие мысли будут появляться в голове, когда внимание и вся нервная система полностью направлены на отпиливание конечностей и пропускание через вены посеребренной жидкости…

— Я узна-ал тебя, Ларссон! Давно не виделись! — он никогда до конца не понимал всю суть слов, сказанных лидером, потому что эти секреты не каждому доводится понять.

— Мне всё же прийдется вытащить тебя из отпуска… — а иногда его слова могли вообще ввести в панику, но такую реакцию парень тоже вряд ли понимал.

      У него всегда были высокие цели, но проблема была в том, что этот парень, обладатель изумрудных глаз, никогда не мог сказать «Хватит!». Ему было мало… А вскоре, застряв на таком эксперименте, как «бессмертие», можно было здраво сказать, что он забыл это слово. Забыл, как останавливаться… — Вас к телефону. — холодный и непоколебимый голос раздаётся у парня за спиной, а он даже не удосужился повернуться, ведь слишком занят своими мыслями, слишком часто начал выпадать из этого мира…       И, наверное, только легкий толчок в плечо мог поставить на землю парня с какими-то легкими царапинами на лице, какие слегка закрывала челка волос туманного цвета, но те казались ещё белее из-за давно просыпавшегося на голову этому бедному парню порошка, видимо, наркотика. — Да? — кажется, он наконец поднес к уху, хоть то и было залеплено какими-то пластырями, после чего стал ожидать неизвестного голоса, который тут же будет немного искажен из динамика гаджета.       И одного простого слога от его имени хватило бы для того, чтобы узнать этого жестокого психопата с невероятной уверенностью в себе, в том, что каждый на этой планете будет беспрекословно слушаться и выполнять его приказы. Но он всё-таки назвал его полностью…

Джарвис…

      Могло бросать в дрожь, могло вообще стать хуже, но разве этот парнишка, что сейчас искажает лицо в растянутой до ушей улыбке и немного расширяет глаза, будет бояться своего командира? Не-ет, он восхищается им…

— Это что-то важное? — голос не дрожит, даже не подрагивает, поскольку сейчас зеленоглазый полностью спокоен. Но причину он так и не найдет.

— Да…

***

      Тёплые лучи солнца пробираются сквозь слегка приоткрытое окно, нагревают, казалось, такой холодный и тёмный паркет, но выглядит все равно уютно, даже как-то по-домашнему. Иногда в голове от подобных картин может промелькнуть что-то приятное и совсем не злое. Видимо, этот дом действительно несёт только благо…       Комната настолько большая, что в ней, кажется, могло поместиться не менее десятка человек, но такая история уже была… Сейчас около плиты стоит довольно высокого роста парень, его рельефное тело закрыто какой-то легкой частью гардероба в виде черной майки с широкой полосой на спине и самыми обычными штанами сероватого цвета. И почему-то он не улыбается…        Руки не то плавно, не то резко и неожиданно даже для него самого перемещаются от столовых приборов к сковороде, из которой так и разносился по всей комнате приятный и просто ошеломляющий запах почти приготовленного завтрака.       Да, возможно, на лице и пребывала строгая мина, но в голове играло совершенно другое — его любимый человек… Из комнаты раздается тихое, но, может быть, заметное шуршание по полу, отчего красноармеец лишь на несколько секунд расширяет глаза, но только совсем немного, а после пластырь на правой щеке лишь чуть-чуть приподнимается от оттянутого края губ в сторону, пусть он и не улыбался до конца. Да, русоволосый слышит, как тихо перебираются по теперь тёплому от лучей солнца паркету худощавые ноги, и делает вид, что совсем не замечает такого «грозного» и даже «устрашающего» покушения на его жизнь. Ему приятно… Приятно просто от одной мысли о том, что у него есть любимый человек, его чувства взаимны, — а это не могло не радовать, — и сейчас Ларссон готовит завтрак не для себя, нет. Для них…       Но и скрываться было уже поздно: за спиной послышался более отчетливый скрип, исходящий из пола, на что норвежец, медленно моргнув глазами и оставляя их в прикрытом состоянии, хмыкнул, а после лицо накрыла довольная и такая незаметная абсолютно ни для кого улыбка… По спине прошлась лишь лёгкая дрожь, но руки умело продолжали вытворять с завтраком какие-то чудеса, доводя все до идеала и дальше. Было отрадно, что к нему так тихо подкрадываются. Да он болен! — Хватит уже сталкерить. Иди сюда… — голос, немного хрипловатый то ли от чрезмерного потребления никотина лёгкими, то ли от событий, произошедших совсем недавно, заставил вздрогнуть почти подошедшего вплотную Томаса. Но, кажется, он и не собирался обнимать его…       Вот, тонкие пальцы бесшумно приземляются на гладкую деревянную поверхность стола, начиная постукивать, словно юноша начал играть на клавишах музыкального инструмента, британец прислонился слегка впалым животом под тонкой тканью к мебели, а чёрные глаза с интересом начали наблюдать за тем, как иногда выскакивали из сковороды капельки масла. — Я тебя разбудил? — спросил Торд, иногда посматривая на алкоголика, с тем чтобы проверить, надел ли он его футболку…       Почему-то для норвежца стало важным видеть своего бездельника именно в своей вещи, в которой Томасу будет комфортнее всего, в которой он будет каждую секунду чувствовать теплоту тела коммуниста, как если бы старший просто обнимал его. Так было бы лучше… — Нет… — юноша с пепельными волосами отвернулся, а пальцы начали как-то нервно сжиматься, но это ничуть не мешало увидеть на запястьях длинные синие рукава. Это ничуть не расстроило, нет, но и никаких позитивных мыслей оставлять не могло. Да, всё-таки он привык брать от жизни всё, что хочет, а не всё, что есть…       Но черноглазый говорил с такой холодностью, словно ничего и не произошло прошлой ночью, словно Томас так и не кричал на Торда, срывая голос и чувствуя, как по непонятной причине на глазах накапливались слёзы. Но можно было с уверенностью сказать, что Риджуэлл «в своей тарелке». А курильщика это вряд ли устраивает… — Правда? Мне казалось, что из-за моей вчерашней грубости ты вообще не сможешь встать… — и он усмехается, по своей обыкновенной и в какой-то степени авантажной привычке склоняет голову набок и направляет посеребренные глаза ровно на гитариста.       Его так сильно позабавило то, как немного обиженно и зло обладатель синей худи нахмуривает брови, хотя сам взгляд на серые глаза заставил бы кого-то начать заикаться, ведь в них виднелась одна ярость. Ларссон, наверное, просто мазохист… — Ещё раз скажешь подобное, и ты труп. — в ответ на такую, казалось, довольно опасную угрозу Томас слышит смешок со стороны лидера, а после и щелчок на плите. Видимо, завтрак готов…       И вся злость, как бы пепельно-волосый того не хотел, пропала, ведь в голове смешивалось все, что только можно: действия, его слова и завораживающие привычки в виде обычного расслабленного подмигивания. Риджуэлл сам не понимал, почему только вчера кричал на него, а сегодня даже разозлиться нормально не может, почему чувствует так много и не чувствует совершенно ничего одновременно. Это иногда пугало… — Ну прости меня… — да, видимо, сегодня Торд не будет прекращать удивлять черноглазого: немного оторвавшись от плиты, его большая ладонь приближается к тоненьким пальцам, а после переплетает мизинцы, в то время как другая рука умело ставит электрический чайник закипать. Даже его голос показался алкоголику каким-то мягким и непривычным. Кажется, Ларссон совсем забыл, кто из них смертный…       Лицо продолжает хранить хладнокровие, а на щеках лишь просвечивается пунцовый оттенок. Даже несмотря на то что в голове пролетало несколько тысяч мыслей в секунду о том, насколько сильно поменялся Ларссон в своих словах и действиях, алкоголик ни о чем не спросил.       Иногда Риджуэлла просто необходимо вытащить из своего мира, а иначе он застрянет там и вовсе перестанет соображать по поводу того, что происходит с ним в реальности, поэтому для таких случаев и существует Ларссон… — П… Прекрати, — выводят из мыслей именно действия. Нет! Именно его действия, от которых сносит крышу: большие ладони за столь короткие секунды успевают перебраться от кухонного стола к талии Риджуэлла, а к худощавой спине, прикрытой тонкой синей тканью, прислоняется рельефный торс, отчего в голове начинает мелькать что-то из того дня… — Мне не за что тебя… прощать, идиот.       А обладатель металлического цвета глаз не слушает, он вдыхает свежий запах волос, какие даже после недавних обстоятельств забавно торчали вверх, точно взъерошенные его руками. Он просто, наверное, знает, что в конечном итоге британец скажет это нелепое и даже тихое «Прощаю», даже если и будет считаться проигравшим после этого…       Комната наполнена тишиной со стороны обоих, ведь они просто стоят вместе, молчат каждый о своём, и лишь иногда в их мыслях пересекается что-то одинаковое, отчего Риджуэлл начинал бегать глазами по деревянному столу, невольно от неловкости вздымая плечи вверх, а Торд — лишь слегка приподнимать край губ, блаженно закрывая глаза. А одинаковые мысли были явно не о приятно пахнущем завтраке…       Но все же, на радость и некое облегчение гитариста, на чёрные глаза попадается небольшая вещь, что лежала где-то на подоконнике. Кажется, телефон… — Ты звонил кому-то? — слегка хриплый голос заставляет и Ларссона покинуть мир раздумий и опуститься на землю. — С чего ты взял? — и он не хочет отвечать. Возможно, парень просто ненавидит правду, которая порой бывает так жестока, отчего так и хочется заткнуть уши, не слышать её и убежать от всего этого. Видимо, этот мир питается крупицами истины и большим количеством лжи… — Ларссон… — иногда так и хочется прокричать таким людям в лицо: «Как?! Как ты смеешь врать мне?!», но Риджуэлл лишь понижает тон. — Я отчетливо знаю, что ты практически не пользуешься телефоном, а если и пользуешься, то только тогда, когда это действительно что-то важное…       Через несколько секунд невысокого роста паренек поворачивается к обладателю вечно торчащих вверх рожек и встречает эти серебряные глаза только пустым взглядом, в тайне хранящим некую угрозу, и правда суровую и опасную, но разве на курильщика подействуют эти глаза? Возможно, но не сегодня… — Я звонил Мэтту, — и юноша слушает, слушает, точно и не злился на коммуниста несколько секунд назад, а его черные глаза уже совсем не выражают какую-либо злобу. Просто он не хочет ссориться с человеком, который ему дорог. Да, они оба знают, что Торд врёт, они оба молчат, — и чайник уже давно вскипел, сообщая о себе в щелчке кнопки.       Парень с металлического цвета глазами продолжает спокойно смотреть на британца, иногда замечая важные маленькие детали на его теле: через открытую горловину синей худи виднелось огромное количество багровых пятен, за которыми Ларссон успел заметить прямую горизонтальную линию, что уже давно превратилась в шрам. Наверное, в этой царапине и была причина недавнего разговора со старым другом… — Вот как. — и вот, черноглазый опускает голову вниз, случайно взглянув на то, как соприкасались их босые ноги, как на ступни свисает тонкая ткань нижней части гардероба. Да, ему тоже не хочется снова ссориться, но и ложь Риджуэлл вряд ли обойдет стороной.       И, видимо, очередное действие Ларссона заставило проявить алкоголика хотя бы малейшую эмоцию, хотя лидер был полностью уверен, что этого экстаза будет достаточно много, что не могло его не обрадовать: коммунист тихо и медленно согнулся перед младшим, а после еще медленней начал подхватывать за бёдра, скрытые за легкой тканью нижней части одежды, спускаясь ладонями от спины к ягодицам и ниже. — Твою мать! Поставь меня на место, Ларссон! — но никакого крика не разносилось по этой большой комнате, нет. Томас шептал… Возможно, из-за того, что он бы просто окончательно сорвал и без того хриплый голос, а, может быть, из-за того, что всё это с ним вытворяет именно он. Нет, больно вовсе не было, хотя обстоятельства, произошедшие прошлой ночью, вполне могли дать знать о себе в любую секунду. Наверное, у Торда это получалось как-то по-особенному, аккуратно и заботливо…       Но, вскоре почувствовав приземление на стол, черноглазый «немного» успокоился, наблюдая за тем, как норвежец удобно устраивается между его колен, а руки упираются на стол. — Ты хочешь домой? — также медленно, Ларссон приблизился к виску Томаса, для чего пришлось слегка сгорбиться, а после до алкоголика донесся шепот. Видимо, это у них какая-то игра… — Наверное, я вынужден сказать «Нет», Торд Ларссон, — как-то по-официальному проговорил черноглазый, направляя взгляд куда угодно, но только не на коммуниста.       Поначалу парень немного удивился такому ответу и, слегка отстранившись от немного красного уха юноши, спросил: — И почему же? — Потому что там накурено до такой степени, что если я зайду в ту квартиру, то точно сдохну. — ответил алкоголик, изредка поглядывая на Торда, но спустя несколько секунд, увидев то, как лидер улыбается и даже издаёт смешок, прикрывая глаза и по своей обыкновенной привычке склоняя голову набок, слегка расширяет глаза. И когда он в последний раз видел, как искренне смеется курильщик?..       Когда они вообще вот так просто разговаривали? Это же казалось таким легким занятием, когда они могли сесть рядом друг с другом на диван, включить какой-либо фильм и разговаривать. Разговаривать, словно они раньше и не повышали друг на друга голос до такой степени, что хотелось придушить, прикончить. Оказывается, иногда мы так поздно понимаем, что нам дорого…       Простые разговоры на кухне за чашкой чая и за недавно приготовленным завтраком, который наверняка уже успел остыть прямо на сковороде, улыбки, которые могут поднять настроение лучше, чем социальные сети на экране гаджетов и в конце концов простое «Привет!». Важно… — Ну, тогда мы можем сбежать отсюда, — и Риджуэллу становилось уютно и комфортно только оттого, что Ларссон снова улыбнулся, пусть и одним краем губ, пусть устало и в некоторой степени лениво. И он, кажется, хотел наплевать практически на все проблемы, которые у него только присутствовали, собрать чемоданы и действительно съехать в другой город, в другую страну, наплевать на друзей и на незавершенные дела: парень был просто счастлив… — Переехать. Ты бы хотел этого? — Звучит как предложение, — а вслед за ленивой улыбкой русоволосого последовали и оттянутые края капилляров под тонкой тканью Томаса, такие же слабые, вялые и счастливые.       Сколько бы Торд так не улыбался, гитарист вряд ли сможет запомнить эту его маленькую деталь, ухмылку, которая полна уверенности в себе, которая сводит с ума и ставит перед ним на колени. Да, Риджуэлл полностью убежден в том, что этот лидер может захватить город, мир, взять от жизни невозможное. Но сегодня у него выходной… — Ну так… Ты согласен? — да, этот пьяный (но далеко не от алкоголя) бездельник явно влюблен в улыбку этого парня, от которого постоянно несёт никотином, в его глаза, которые имеют невероятный, дикий и пронзительный цвет.       И вот, ещё сухие от недостатка влаги, от давно затянувшихся порезов на них, губы слегка приоткрываются, дабы набрать грудью побольше воздуха, а после ответить. Но, кажется, кто-то помешал…       Из коридора раздался не очень шумный хлопок двери, отчего Томас даже вздрогнул, но после принялся долбить Торда по плечам в просьбе о том, чтобы старший наконец снял его с кухонного стола, хотя где-то внутри себя гитарист совсем не хотел прерывать этот момент, эти важные для него секунды. Но вряд ли он захочет показывать то, насколько коммунист для него важен… — О! Вы уже встали! — послышался знакомый голос Харгвиза, когда голубые глаза уловили парочку, что пила чай. И когда они успели? — Что-то вы рано. Сейчас всего-то 9:34… — Да вот, выспались… — ответил Ларссон, посмотрев на буквально уткнувшегося в кружку носом Риджуэлла, который от его слов чуть не поперхнулся, но держал себя в руках. — А почему ты вернулся?       Но одна забавная мысль промелькнула в головах обоих, что заставило улыбнуться и норвежца, и гитариста: вопрос был далеко не правильный, ведь так и хотелось спросить не «Почему?», а «Зачем ты вернулся?», на что нарцисс непонимающе похлопал глазами, а после признался: — Он, оказывается, вино не пьёт… Вчера покрутил мне пальцем у виска и послал в магазин за колой!       И парни лишь шире улыбались, продолжая слушать о том, как долго Мэтт бегал по супер-маркетам, дабы не ошибиться в выборе напитка и его качества, несмотря на то что все они одинаковые. И в один момент взгляды пересеклись, вспоминая о чём-то важном…       Не было необходимости в том, чтобы подходить друг к другу поближе, дабы веснушчатый парень ничего не услышал. Они сидели друг напротив друга, пили чай, совершенно забыв о том бедном завтраке, что замерз в сковороде, оставляя все надежды на то, что его когда-нибудь съедят вообще, слушали необыкновенный рассказ Харгвиза о том, какой же прекрасный у него был вечер, хотя до большей близости вовсе не доходило. И в этот день Ларссон действительно по-другому смотрел в эти черные глаза, по-доброму ухмылялся, услышав какое-то забавное слово в рассказе друга или момент, а после всё равно смотрел на Томаса…       Кажется, слова действительно не понадобились: лидер отчетливо знает, что улыбка его музыканта говорит сама за себя. И говорит довольно важное слово, которое вскоре многое могло бы поменять...

Согласен…