Отсутствие

      Никогда он не вёл себя так, словно его хорошенько стукнули по голове… Ни разу не смотрел сквозь этот чёрный цвет так, как будто наконец понял, что глаза у него действительно эстетичные… — Где Томас? — он ищет его, потому что что-то требует, пытается вытащить из паренька всё, даже если этот юноша стал бы сопротивлялся. Он так сильно мечтает о том, чтобы прекрасный ему человек наконец открылся, впустил парня с металлическими глазами хотя бы в голову, дабы узнать причины всех этих внезапно безумных скандалов и простых больных криков о том, как алкоголик хочет покинуть этот мир… — В твоей комнате… — ответил ему парень с рыжими волосами, попутно собирая какие-то бутылки из холодильника в белые пакеты. Но прежде, чем парень собрался скрыться, голубоглазый приостановил его. — Я собираюсь провести вечер с одним человеком… Так что весь дом оставляю на тебя, Торд!       И лишь лёгкое ухмыление играет на лице хищника, которое заставляет почувствовать парня, что был немного повыше, некую колкость на щеках и ушах, но было бы просто поздно отрицать такое, поэтому он просто ставит пакеты около дверей, немного почесав затылок. — Ты уверен, что этот человек захочет быть с тобой, Мэтт? — и Торд по своей немного завораживающей привычке склоняет голову на бок, одёргивая от губ только что выкуренную сигарету. — Как такой, как я, может не понравиться, скажи?! — немного обиженно проговаривает нарцисс, который уже стоял около небольшого зеркала, попутно начав с помощью каких-то косметических средств утаивать ото всех фиолетовое пятно под глазом. Закончив с этим делом, он с довольным лицом принялся разглядывать каждую частичку своего тела. — Довольно привлекательного парня трудно не заметить и не полюбить… — Звучит многообещающе, — выдаёт коммунист, зарываясь пальцами правой ладони в свои же волосы, дабы как-то расслабиться, но после он немного сдвигает густые брови к переносице, смотря в пол и не наклоняя головы. — Когда вернёшься? — Думаю, к завтрашнему дню уже буду здесь! — с ноткой веселья отвечает веснушчатый парень, надевая поверх белоснежной рубашки чёрный солидный пиджак, вставив в карман около грудной клетки маленькую, ещё не раскрывшуюся розочку. И вот парень с металлическими глазами отчитывает секунды после того, как убеждается в полном одиночестве на этаже. Он медленно, совершенно не спеша поднимается в свою комнату, дабы обсудить кое-что важное, но не только для него…       Впервые в жизни ему доводится встречать того человека, который не стал бы калечить, унижать…       Да, совсем, кажется, недавно этот юный паренёк с вечно торчащими вверх волосами вышел из тюрьмы далеко не обычным способом в виде досрочного освобождения за хорошее поведение, нет… Этот парень был далеко не спокойным, как его однажды прозвал его «друг» в соседней камере, ведь то, с каким пугающим безразличием он прорезал эпителиальную и мышечную ткани на шее одного также не хорошего человека, заставляло каких-то «крыс» пускать слухи сразу по всей колонии; хотя такие новости не очень уж и удивляли «местных» из других отделов. И он вышел именно способом самоубийства из-за этих проклятых стен и решеток, ему больше не доведётся слышать это мерзкое «Прогул 15 минут!» и ходить вокруг да около «башни». — Почему молчишь? — такой настойчивый, что уже хочется кричать, безумно хочется… Этот коммунист молчит, всегда останавливаясь только на этой запрещенной фразе, и Томас молчит… Ведь, можно сказать, за последние два года он прекрасно отдохнул в аду…       В голову никогда не лезли какие-либо вещи о том, что этот черный цвет сможет стать для кого-то буквально необходимым на каждый день, ведь именно это стало потихоньку менять взгляды этого курильщика на жизнь. И так резко, его мир тоже перевернулся просто оттого, что вспомнил…       Сам не понимал, почему так тянет вытащить из достаточно глубокой ямы этого юношу с милыми пепельного цвета волосами, от которых постоянно веяло какой-то свежестью, свободой; сжать в объятиях так крепко, а после подтолкнуть вперёд, дабы уберечь от летевшего с бешеной скоростью автобуса. Он просто вспомнил, хотя и внешность на тот момент не успел разглядеть, его просто потянуло, как маленькие металлические скрепки притягиваются к магниту, точно собираясь под одно большое крыло. Со временем он тоже понял, что его затянуло далеко не под ангельское крыло…       Просто соблазняло… Всей своей недоступностью и скрытостью о суровой реальности и далеко не реальным прошлым, соблазняло. Приказывало подчиниться и хорошенько покопаться у себя в голове, после чего уже наконец начать исправлять свои ошибки. Ведь такой случайно найденной ценности действительно терять не хочется, поэтому парень имеет несоразмерное желание завладеть, сделать только своей… — А что ты от меня ждёшь? — такой холодный и пугающий, его голос дурманит, после чего хочется поставить перед собой всё новые и новые цели узнать об этом черноглазом пареньке гораздо больше. Возможно, даже больше, чем о себе знает он сам… — Как я должен отвечать на подобное?..       Сколько дней проходило с момента, когда дьявол решил завершить их честную сделку, парень с вечно торчащими вверх рожками никак не понимал, почему под рёбрами так сильно колотится… Принимал это лишь за волнение и некую вину перед этим невысокого роста юношей. Но его никто не заставлял делать глупую вещь там, на автобусной остановке, которая находилась не особо далеко от его дома, и спасать того, кто наплевательски относится к глубокому порезу у себя на горле. Он сам так решил…       Сколько Ларссон не старался, Томас точно не посмотрел бы на него так, как обычно смотрит влюбленный человек. Влюбленный оттого, что видит этого родного для себя человека рядом; что наблюдает за его милым сном, за его манерой речи либо за простой походкой — за тем, как он живёт…

— Ну и увлечения у тебя, — сухо проговаривает гитарист, хотя буквально через несколько секунд отворачивается, поскольку за перевёрнутой им страницей, казалось, обычной тетради пребывает лишь похоть: в разных позах, с различными выражениями лица, даже с необыкновенно противными взглядами, в которых так и пляшут бесы. — Сколько ты хранишь у себя таких тетрадей, придурок?

***

— Может, прогуляемся? Надо обсудить кое-что… — но черноглазый не реагирует, заставляя своим холодным взглядом почувствовать мурашки на спине. Он не имеет желания разговаривать с ним…

***

— Здесь красиво, не правда ли? — спрашивает коммунист, разглядывая густые деревья. Кажется, парень согласился прогуляться только спустя два дня. И он также не слышит ответа. Ох, Риджуэлл, ты играешь с огнём, ведь терпению русоволосого вскоре тоже может настать конец.

      И такой забавный факт заставляет лишь посмеяться, ведь даже если он и освободился, почувствовав на коже прохладный ветер, то «прогулки вокруг да около» он никак не избегает…       Было как-то немного неловко из-за того, что обладатель фиолетовой худи, парень с веснушками на лице, предложил остаться на целую неделю; но больше юношей завладевало некое удивление, оттого что этот громадных размеров дом за городом, практически у моря, принадлежит и Торду тоже. Неужели на наркотиках действительно столько зарабатывают?       Всё в его комнате: какая-то маленькая статуэтка, связанная, кажется, с коммунизмом, что уже давно не блестела, так как норвежец, видимо, совершенно не ухаживает за такими мелочами, эти немного пыльные из-за долгого отсутствия сероглазого в этом доме толстые тетради с различными сладострастными картинками, его шкаф, который вроде не был изготовлен из какого-либо дорогого дерева, хотя в целом комната смотрелась довольно богато, какой-то необычный вид из окна, из его окна, который словно гипнотизирует и забирает в свой бесконечный плен — заставляло почувствовать тоску каждой частичкой тела, хотя юноша с завораживающими черными глазами был уверен в том, что это просто некая боязнь находиться одному в чужом доме.

— Сделка завершена… — он так медленно отстраняется от этих давно изрезанных губ, шепчет, словно они находятся в толпе, которая ни единого слова не пропустит мимо ушей. И это было довольно забавным увлечением, ведь Риджуэлл начал ему отвечать, хотя и не скоро… — Почему молчишь?

— Ч-то ты… — он не может произнести ещё слово, ведь так сильно шокирован и совершенно не понимает свой внутренний хаос, отчего просто хочется разнести всё к чертям, лишь бы не чувствовать того, словно из грудной клетки что-то вырывается, пытаясь выбраться на свободу. А после юноша лишь сбегает…

      И всю неделю… Всю гребанную неделю гитарист молчит, не открывает рот в присутствии Ларссона, каждый раз вспоминая первый день. Но что у него в голове? Ведь он с лёгкостью мог попросить кого-либо увезти его обратно в город, лишь бы не видеть сероглазого, но так… Почему же эти несчастные семь дней он, молчаливый и загадочный, проводит в этом домике, иногда выходя на улицу, дабы подышать свежим воздухом?  — Не знаю!.. — кажется, нервы уже начали сдавать, ведь норвежец как-то резко вертел головой в разные стороны, словно надеясь найти на своих пыльных полках лекарства от заебывания мозгов в край, успокоительное. — Накричи на меня хотя бы! Ты всю неделю не разговариваешь со мной! — А зачем ты, сука, напомнил мне о том, что могло просто улетучиться?! — Риджуэлл тоже не в порядке, он болен… Болен своими мыслями, от которых все эти дни голова была готова разорваться на части, ведь осознание того, что он действительно что-то чувствовал, хотя и не в своей грудной клетке, просто сводило с ума, отчего хотелось рвать и метать всё, что попадётся под руку, даже если это был бы нож. — Зачем ты вот так внезапно это сделал, Ларссон?!       Наверное, так загадочно прозвучит, но алкоголик чувствовал, как сильно бьётся такое знакомое, такое родное, которое было у него до пятнадцати лет. И бьётся оно под чужими рёбрами…       Тебя словно привязывают за маленькую и тоненькую леску, заставляя полностью подчиниться чужим желаниям, поддаться вперёд и снова проиграть, после чего этот невысокого роста юноша начнёт считать себя виноватым. Виноватым именно в том, насколько сильно он стал доверять такому важному человеку, хотя тот и не нёс никаких тёмных помыслов. — Да потому что ты мой любимый человек!!! — он ударяет кулаком по рядом стоящему комоду, а его немного хрипловатый голос заполняет все слуховые пути, отчего по спине проскальзывает дрожь, которую юноша никак не в силах остановить. — Потому что я влюбился в тебя, с тех пор как увидел твои голубые глаза, которые сейчас стали совершенно другими!!! — А кто, блять, виноват в том, что я стал таким уродом?! — британец снова бросает какие-то важные слова на ветер, но никак не замечает того, что такими быстрыми темпами может случиться что-то непоправимое и в конце концов Ларссон схватит его за волосы, швыряя куда-то в стенку…       Бывает, ляпнешь, не подумав, а после столько сложного происходит с жизнью, что лишь удивляешься, насколько сильно слово может изменить какие-то определённые события в твоей жизни, которые ты вряд ли забудешь… — Повтори… — снова, его голос становится каким-то холодным, отчего в голове иногда зарождается мысль о том, что Ларссон передразнивает Томаса. — Повтори, что ты про себя сказал… — Сказал, что я урод, Ларссон… — пепельно-волосый медленно подходит к парню, что нервно сжимает ткань верхней части одежды вплодь до того, что костяшки на руках белеют. Кажется, это может окончиться чем-то нехорошим… — Урод, у которого нет абсолютно ничего внутри, хотя я каждую ебучую ночь пью литры снотворного, лишь бы ТЫ выбрался из моей головы!!!       Но какая-то важная фраза смогла задеть русоволосого, успокаивая от некого гнева, хотя он был готов просто разнести свою комнату к чертям, только бы не слышать дальнейших слов. Ему уже достаточно и этого простого «Лишь бы ТЫ выбрался из моей головы»…

И целых три минуты мы кричали друг на друга…

— Заткнись!!! — кричит курильщик, но чувствует, как резко его тянут вниз, предварительно схватив горловину его худи. Не делай таких резких движений… Он может сорваться и применить к тебе силу… — Забавно это от тебя слышать. Буквально всю неделю ты выдавливал из меня слова, а теперь говоришь заткнуться?! — это всё неистово раздражало, но больше всего расстраивал тот факт, что Ларссон кричит на человека, которого хочет считать родным. Видимо, он настолько привык к черноглазому, что начал обращаться с ним, как с обычным другом, и накричать на него ничего не стоило. — Что с тобой такое, а?!       Коммунист лишь хватает эти маленькие запястья, не в силах отшвырнуть от себя, застывает в таком положении, хотя ярость почти господствовала над ним. Но всё же он не хочет навредить, не хочет услышать, что все эти мысли, какие доставали Томаса целую неделю, будут лишь о ненависти к обладателю вечно торчащих вверх рожек. Это действует, словно наркотик… — Ты, блять, никогда не испытывал такого, так откуда тебе знать, что я чувствую или не чувствую?! — он казался сейчас маленьким и беззащитным, словно какой-то подросток в порыве чувств начинает психовать, ненавидеть буквально всё, что видит перед глазами и кричать, что он никому, совершенно никому не нужен. — Тебе никогда не пропускали ртуть через вены, каким-то образом поддерживая организм!!!       Он не то сжимал тоненькими пальцами красную ткань, не то пытался как-то оттянуть в сторону. На его глазах совершенно не было слёз, хотя было такое ощущение, что он готов развалиться на куски, рассыпаться и исчезнуть. Настолько сильно его потрепала эта жизнь, что он даже умереть не может. Но такого Торд точно бы не допустил, не позволил бы… — Прекрати это, Том!!! — его хриплый голос режет уши, но, по неизвестным причинам, заставляет на несколько секунд замолчать. Видимо, сероглазый ещё соображает, контролирует, хотя в любой момент готов совершить непоправимое, не смеет причинять боль родному человеку, имя которого он так усердно хотел узнать, отсиживая свои два года в психиатрической лечебнице. — Не говори о себе так, если не знаешь, что я чувствую, смотря в твои глаза!!! — Да нихрена ты не чувствуешь, если заставляешь меня торговать наркотой!!! — но это, видимо, был край терпения Ларссона, потому что он слегка, только слегка приоткрыл губы, а в глазах горел какой-то неопределимо яростный огонь. Пожалуйста, не говори больше… — Ты никогда не был в моей шкуре и не понимаешь, каково это, когда ты что-то испытываешь к человеку, а внутри ничего не бьется, потому что оно у тебя!!! — гитарист по-прежнему кричит, а в его черных глазах, в которых, кажется, сложно было что-то заметить на подобие эмоций, начали накапливаться хрустальный слёзы, что пропустило очередную пулю в мозг. — Это вроде что-то теплое! Должно быть теплым, потому что у обычных людей оно находится под рёбрами, а у меня его нет, так почему!..       Так резко, алкоголик почувствовал, как эти сильные руки начали проскальзывать по талии, вызывая дрожь. Он снова довел Ларссона до какого-то взрывного состояния, но теперь убежать вряд ли получится, ведь все его действия, абсолютно каждое вызывает табун мурашек во всем теле, заставляя неровно дышать, приоткрывая рот. Этот дьявол совершенно не видит границ… — Ч-что ты, блять, делаешь, Ларссон?! — но больше он не говорит. Наконец-то, ведь столько слов было направлено в строну норвежца, какие явно не могли вызывать что-либо, кроме злости. Сейчас же Риджуэлл чувствует, как этот высокого роста парень нервно проводит каждым пальцем по его спине, не то сжимая, не то поглаживая подушечками выпирающие лопатки, а его немного жестковатые губы давно накрывают его…       Томас совершенно не понимает своего нынешнего состояния, ведь всё, абсолютно всё в голове перемешивается лишь из-за такого невинного действия, как поцелуй. Но таковым он казался лишь в первые секунды… Юноша чувствует, как лицо начинает покрываться пунцовым оттенком, как плотно его грудная клетка прижимается к Ларссону, и именно там он ощущает эти сильные постукивания, каждое из которых разносилось по костям с такой силой, словно по ним бьют молотом. И неожиданно для самого себя Риджуэлл отвечает…       Отвечает, как-то неуклюже поддаваясь вперед и снова чувствуя этот напор с его стороны. Столько слов слетело с его губ, а чтобы понять потребовалось лишь одно действие. Или несколько…       Неожиданно, Томас чувствует, как по его губам проскальзывает язык норвежца, пытаясь завладеть каждой его частичкой, задевает каждую трещинку, в жилках которой так давно скапливалась застывшая кровь. И алкоголик мог сколько угодно кричать, пинать его либо бить кулаками по спине, невольно приобняв, но всё же он будет казаться таким беззащитным именно для Ларссона, только для него одного…       И только такое действие настолько сильно пьянит мозг, что ноги младшего потихоньку начинают подкашиваться, ведь каждый его шаг просто сносит крышу: парень проводит языком по ряду зубов, желая пройти дальше, исследовать и присвоить себе больше, внезапно касается его языка, что будоражит всё тело. И, как-то невольно, юноша дергается, поддавшись немного вперёд. А ведь так дрожит именно из-за того, что с ним всё это вытворяет именно Торд и никто другой…       Маленькие и, кажется, хрупкие ладони ложатся на грудь обладателя вечно торчащих вверх рожек, только слегка сжимая ткань, его же большие и сильные руки блуждают по талии, спускаясь всё ниже. И вот, добравшись до ягодиц, что и не совсем походили на мужские, Ларссон принялся немного сжимать их в ладонях, отчего услышал около своего уха неполноценный, тихий от наслаждения и одновременно такой крышесносный стон…

А ещё через минуту… Мы уже лежали друг на друге…

      Вот, в этой комнате становится слишком жарко, ведь оба падают на кровать. Ларссон лишь упирается в неё около плеч пепельно-волосого, чувствуя над ним абсолютную власть, и это не может не радовать, отчего на его лице растягивается ухмылка, поэтому хотелось прежде увидеть абсолютно всё, всё, что только можно присвоить себе.       Он медленно наклоняется к его виску, а после так нежно касается губами, прося довериться, довериться полностью и не бояться его. Черноглазый лишь учащенно дышит, каждый раз вздымая грудь вверх, ведь каждое прикосновение оставляет после себя маленькое покраснение на коже. Всё-таки в венах у него находится ртуть…       И вот, слух Ларссона снова ласкает милый стон музыканта, ведь он начинает проводить всей поверхностью языка по шее, заполненной багровыми пятнами, потихоньку пробираясь руками под худи. Ему уже становится невтерпёж, ведь в штанах ощущается некий дискомфорт, отчего хочется просто сорвать с себя и с Томаса эти ненужные части гардероба. Он продолжает мило извиваться под норвежцем, не то тихо, не то приглушенно стонать и дрожать, а желание выбраться уже совсем давно куда-то улетучилось. Это не может не радовать курильщика, хотя это были далеко не все ощущения, которые черноглазый получит этой ночью. — Т-то-орд, — и он как-то невнятно шепчет, при этом как-то подрагивая губами и вновь вздымая грудную клетку вверх, ведь из-за учащённого дыхания практически все его слова становятся неразборчивыми, но только тому парню, что упирался ладонями в кровать, недалеко от плеч гитариста, только ему были известны эти слова, несмотря на то что они тихие. — Мха-Ах!       Никогда в голову не могло прийти, что этот грубый и, как казалось на первый взгляд, довольно мрачный парень будет извиваться и тихо дрожать под Ларссоном, издавая эти неприличные звуки только для него, но это случилось. Точнее случается… Прямо здесь, в эти секунды парень с рожками на голове полностью подчиняет его себе, завладевает каждым его миллиметром. А черноглазый в этот раз, кажется, вовсе не будет сожалеть о том, что проиграет…       Его слегка жестковатые подушечки пальцев то поглаживают, то слегка надавливают на отчётливо выделявшиеся рёбра, а после таким резким движением, ещё упираясь краями ладоней в почти гладкую и мягкую поверхность, он задирает эту синюю худи вверх, открывая себе вид на слегка худощавое тело. Так мило наблюдать за тем, как юноша краснеет от его прикосновений, как стыдится того, что лежит под лидером почти обнаженный и почти в его власти.       Но так кажется одному Ларссону, ведь он помешан… Просто болен, но далеко не наркотиками, нет… Ведь главный его наркотик, от какого красноармеец может полностью потерять итак колышущийся контроль над собой — его любимый преступник…       Он так тихо и медленно спускается вниз, иногда соединяя маленькие и практически незаметные родинки на теле Риджуэлла языком, словно пробует пепельно-волосого на вкус, задевает его ключицы, даже покусывает, отчего по его слуху проходит новая волна стонов от некого наслаждения, а после Ларссон совсем разрывает границы дозволенного: так, казалось, нежно, парень с вечно торчащими вверх рожками обводит кончиком языка вокруг давно затвердевшей розовой бусинки, а после лишь вцепляется зубами, обнажая клыки, но не сильно, а легко, пока ладони продолжают одна упираться в кровать, другая — слегка сжимать второй сосок. И несмотря на все прекрасные и довольно неприличные стоны черноглазого, норвежец пытался сдержать себя, хотя так хотелось взять это немного послушное милое тело; взять этого юного паренька грубо, но честно… — А-ах! Мм… — тоненькие пальцы рук лишь нервно вцепляются ногтями в широкие и сильные плечи, иногда царапая, хотя это никак не влияет на Ларссона. Ему было достаточно просто того, что Томас ему доверяет, отдаётся практически полностью.       И вот, Риджуэлл уже сам, слегка приподнявшись, помогает стягивать с Торда его красную худи, немного нахмурив брови и опустив взгляд вниз, на что старший лишь лениво улыбается, прикрывая металлического цвета глаза. «Не смотри на меня так… Твои глаза сводят с ума…»       Совсем скоро вся одежда оказывается где-то на полу, а парни остаются в нижнем белье. В эту ночь совершенно никакие вещи не должны закрывать ни один участок этого слегка бледноватого тела. Лидеру нужно видеть абсолютно всё…       Обладатель вечно торчащих вверх рожек снова припадает губами к этому худощавому телу, иногда проскальзывая языком, но теперь он спускается ещё ниже, желая добраться до всего, что скрывает нижнее бельё. И такой милый момент предстаёт перед Ларссоном в эти секунды, что он был готов просто наброситься на этого преступника и поскорее сделать своим. Слегка сгорбившись над впалым животом Риджуэлла, серебристого цвета глаза недолго рассматривают часть нижнего белья, а после на бёдра черноглазого ложатся его ладони, желая избавиться от этой части одежды. Но он медлит, не стягивает эту тонкую ткань так быстро, хотя оба уже довольно сильно возбуждены. Он ждёт… Надеется на то, что этот невысокого роста парнишка целиком и полностью откроется дьяволу, отдаст не только душу, но и тело. И стоило ли этому парню так тихо сглатывать подступивший к горлу ком?..       Томас лишь слегка приподнимает таз, тихонько отворачивая взгляд в сторону, давая возможность красноармейцу наконец избавиться от этой вещи. И тут-то можно наконец расслабиться и уже не сдерживать себя… — Если бы ты знал, Томми, насколько ты очарователен… — он касается языком по возбужденному органу Риджуэлла, отчего по комнате разносится достаточно громкий стон, проводит его поверхностью по немного выделяющимся костям, а после проскальзывает ладонями по внутренней стороне бёдер, начиная раздвигать и вновь вызывая некие выгибания в позвоночнике и дрожь. — Я хочу тебя бесстыдно и в каждой позе… — Мм… А-ах! — и вот, Риджуэлл немного жмурится, вновь издавая неполноценный стон и сжимая в руках простыню, ведь чувствует в себе сразу два пальца, что постепенно растягивают его, а к бледноватой коже на лице по-прежнему продолжает подступать кровь. Он так сильно преодолевает желание сдвинуть колени, но Ларссон всё равно не позволит ему этого сделать. Уж точно не сегодня, а точнее никогда… — То-орд! Мх!..       Спустя какое-то время черноглазый снова стонет, но теперь уже так жалобно и только оттого, что его больше не заполняют пальцы курильщика. Он приподнимает глаза на норвежца, который немного отстраняется от младшего, но лишь затем, чтобы надеть презерватив, предварительно открыв его острыми клыками.       Нет, совершенно не в его принципах вот так сдаваться и считать себя проигравшим. Это точно не для британца, поэтому он тут же привстаёт на колени, резко обвив руками шею Ларссона, иногда вцепляясь ногтями в кожу, с тем чтобы снова полететь на эту кровать, чтобы снова ощутить эти пьянящие разум ощущения; снова услышать это родное постукивание в чужой грудной клетке… Но он не целует…       И вот, так резко, Риджуэлл ощущает, как его целиком заполняет Ларссон своим ожидаемым, но даже немного наглым присутствием. На черных и слегка прикрытых от возбуждения глазах начинают наворачиваться слёзы, и Томас лишь шипит, чувствуя, как слегка жестковатые губы норвежца выцеловывают каждый сантиметр, оставляя после себя лишь некое покраснение, а руки как-то успокаивающе начинают поглаживать бёдра, пытаясь каким-нибудь образом отвлечь младшего от боли.       Спустя несколько минут курильщик потихоньку начинает двигаться, вопреки тому что уже давно хотел буквально вдалбливаться в этого юношу, отчего лишь закусил до крови губу. И так не хочется ничего произносить, но в этом черноглазом пареньке обладателю металлического цвета глаз так приятно, что всё к чёртовой матери слетает из уст, и он, довольно глубоко вздохнув, лишь слегка промычал, продолжая не то сцеплять губы, не то закусывать их острыми клыками.       И какой раз за всё это время коммунист слышит своё имя через стон?.. Он сам уже сбился со счёту, но ему явно не хочется, чтобы это прекращалось, так что он, вновь упершись руками где-то недалеко от плеч черноглазого, наклоняется к возлюбленному, припадая к его губам и снова проскальзывая языком внутрь, на что в ответ он слышит лишь некое мычание. Воздуха совсем не хватает, а Риджуэллу так хочется хотя бы приоткрыть ротик, так как Ларссон начинает наращивать темп, но красноармеец вряд ли вот так облегчит ситуацию музыканту, ведь хочет завладеть абсолютно всем…       И всё, что юноша может на данный момент, так это лишь с некой жадностью и злостью одновременно царапать его спину, желая впиться ногтями ещё глубже. И, видимо, хотя бы такой способ спускает Торда с небес, потому что он отстраняется от его мягких, хотя изрезанных губ, но только на несколько миллиметров; только для того, чтобы Томас смог отдышаться, призрачно касаясь губ курильщика, а после снова переплести их языки, слушая такие неприличные и ошеломляющие стоны, в каких иногда будет мелькать его имя… Видимо, Ларссон всё-таки не позволит просто так отделаться этим нелепым «Проигравший»…       Эту комнату заполняют новые непристойные и соблазнительные звуки от огромного удовольствия заполнения некой пустоты инородным телом. А последние несколько стонов казались Ларссону мучительно прекрасными, ведь он настолько сильно ускорился, что голос британца уже начинал хрипеть, хотя до сих пор ласкал слух норвежца.       И наконец, обоих настигает оргазмический кайф, после чего на кровать выплескивается мертвенно-бледная жидкость. Риджуэлл поворачивается набок, мгновенно заснув после достаточно долгих наслаждений, а обладатель металлического цвета глаз выкидывает использованный презерватив в недалеко стоящую от кровати урну, после чего с глухим шумом приземляется рядом с черноглазым, очень медленно обняв рукой музыканта за талию, хотя сил практически не оставалось, и перед тем как закрыть глаза, парень с жадностью вдыхает свежий запах этих мягких пепельных волос. Да, им обоим достаточно хорошо запомнится эта ночь…       Он ещё не спит, просто лежит с закрытыми глазами, хотя мозг уже во всю трубил о том, чтобы норвежец наконец дал организму отдохнуть, но Ларссон даже сам себя не слушает. Он просто счастлив. Счастлив оттого, что Томас ему доверяет, что чувства взаимны только под его рёбрами и что этот невысокого роста юноша целиком и полностью принадлежит красноармейцу… Целиком и полностью…