Отсутствие

Ты помнишь? Ты, наверное, помнишь… Как тихо обнимала И шептала мне: «Всё будет хорошо…»

      По коже проносится некий холод ветра, иногда оставляя после себя мелкие частицы пыли. Руки давно приобрели синеватый оттенок, оттопыривая мелкие и крупные вены — он вовсе не реагирует. Думает, пройдёт. Думает, это не надолго…       Говорят, у музыкантов прекрасные руки: между фалангами пальцев просвечиваются некие бледные пятна, а немного выше отчётливо выделяется каждая косточка, показывая то, насколько пальцы ровные, аккуратные. Ложь…       Его руки испорчены, исполосаны, как если бы по этим маленьким и без этого хрупким костям бесконечное множество раз проводили тонкими иглами, иногда втыкая в кожу. Да, было бы больно, но больнее всего оказалась не физическая боль, не она…

Я здесь конкретно потерялся. Я слишком сильно Думал о тебе, Но не сознался, и не знал…

Что ты жива…

      В голове проносится лишь какой-то бред, в котором иногда будет мелькать один важный образ, какой не будет затмевать какие-либо части. Эти глаза не могут дать покоя: они закрыты…       Он знает. Знает, насколько это больно, но в такой немного ветреный день совсем не подёргивает губами от внезапной дрожи, нахлынувшей только от одного образа в голове, нет. Где-то под грудиной ноет, проскальзывает между разными слоями тканей, а никак не может добраться до важной отсутствующей части. Иногда этому парню кажется, что мысли выворачивают его наизнанку, отчего вскоре появится желание перестать думать…       На коленях ощущается некий холод от земли, в некоторых местах которой ещё жили последние лепестки каких-то неважных цветов, но он всё равно не будет ощущать ни цветов, ни запахов: он сосредоточен на чём-то действительно важном…       Иногда такой переизбыток мыслей может навредить организму, но разве этому парню можно чем-либо навредить?.. Он уже не сможет прокричать на весь этот мир о том, как сильно его ненавидит, как иногда представляет иные обстоятельства; парень хочет перемотать плёнку своей жизни и просто подправить важную часть: встать на её место…

На рёбра хлынет кровь, Я буду счастлив, А черные глаза не потеряют цвет.

      Да, тысячи раз он прокручивал этот момент: пытался представить одну важную женщину живой, себя — мёртвым. Было неважно то, насколько сильно она бы кричала на него за это, захлёбывалась слезами. Пусть она кричит, но пусть дышит, когда кричит…       Ноздри иногда нервно подёргиваются, как и брови, показывая всю напряженность, вытягивая из черноглазого всё наружу. Всё без остатка. Лицо могло искажаться, показывать слабость, но это не мешало губам ровно приоткрываться, только бы продолжать петь, только бы сказать правду…       В голове проигрывает лишь это короткое «Виноват я», но обладатель синей толстовки, что уже давно покрылась неким слоем пыли от ветра, вряд ли станет слушать весь бред других людей и их утешения. Он слишком долго молчал — не нужно утешать его…       Кто-то говорит: «Время лечит.», другой скажет: «Всё, что ни делается — это к лучшему.», но никто не скажет, что со временем всё станет нейтральным и «как лучше» уже не будет… Будут шрамы. Возможно, тяжелые, какие вскоре превратятся лишь в белые полосы, как на шее того парня с пепельными волосами. Да, когда-нибудь эта боль утихнет, но это вовсе не будет означать, что проникать в воспоминания будет совсем не болезненно. Нейтрально… Нейтрально и только снаружи…

Прости, наверно, Поздно я признался Твоей могиле, что я жив. Теперь Там только силуэт…

      Среди этих шумных и даже ободранных деревьев можно услышать прекрасное пение, восхитительнейшую музыку, что исходит от каждой одёрнутой пальцами струны, но не всегда можно услышать о том, как кричит маленький мальчик в этом музыканте. Мальчик, который очень хочет к маме, но который также хочет перемотать жизнь назад и умереть заместо неё. — Мне очень жаль… — и лишь легкое прикосновение к его плечу, заставляющее пропустить через мозг пулю о том, что его крик кто-то услышал, заставило лишь безэмоционально выронить музыкальный инструмент из теперь дрожащих по непонятной ему причине рук. Он теперь сам не понимает, что чувствует. — С тобой действительно случилось такое?       И вовсе не нужно быть гением, для того чтобы узнать человека за его спиной по голосу. Парень изначально знал, куда пришёл. — Да, Эдд… — черноглазый вовсе не поворачивается к своему доброму другу, который, возможно, точно также проговаривал бы лишь те утешительные фразы. У алкоголика нет желания смотреть в чьи-либо глаза, кроме тех родных, которые сейчас закрыты: она заснула, и надолго… — Как ты? — он тоже не настаивает, не разворачивает юношу за плечи к себе и не растрясывает, с тем чтобы поскорее узнать причину отсутствия всех эмоций, но и сам до конца не сможет понять Риджуэлла. — Ничего. Время вылечило… — но не всегда случается выслушивать эти знаменитые и печальные фразы от человека в качестве обороны, какой-то невидимой, но при этом достаточно прочной защиты, или простого вранья. Не всегда…       Невозможно… Не хочется смотреть на своего друга, у которого на лице не играют абсолютно никакие эмоции, когда где-то внутри его просто раздирает на части, отчего ему, наверное, сильно хотелось бы закричать, продолжая сидеть на стылой земле и наблюдать за тем, что его любимый музыкальный инструмент лежит на далеко не здоровой земле. Закричать настолько сильно, что он вскоре согнётся пополам из-за боли в животе и недостатка кислорода в лёгких. Но от этого он вовсе не умрёт.       И именно в такие моменты тело перестаёт слушаться: руки слегка, только слегка отдают дрожью, что совсем не связано с прохладным ветром; ступни как-то нервно елозят по давно расколовшимся комьям земли, но всё же это никак не поможет преодолеть огромное желание подойти. И он подходит… — Я… Я соболезную… — и стоило его теплым ладоням только прикоснуться к этой худощавой и пыльной спине, как парня словно передёрнуло, опустило. Глаза перестали выражать всё его хладнокровие, поскольку в них читалась печаль. Большая печаль.       Обладатель зелёной худи совершенно не собирается отстраняться, хотя знает довольно трудный характер своего друга, потому что, если повторит алкоголику эту знаменитую фразу «Время вылечит», будет считать себя мусором… — Всё… Хорошо, — но британец снова по какому-то обыкновению поворачивает голову в сторону могилы: камень совсем без её лица, портрета; там пребывает лишь дата. В голове у Гоулда за несколько секунд успели пролететь тысячи мыслей, которые он ни в коем случае не будет озвучивать, потому что те слишком страшные… Карие глаза начинают нервно бегать по этой худощавой спине, что слегка отстранилась от его тёплых рук, а незнаменитый музыкант так и не показывает свои глаза, не собирается отстранять их от того надгробья, какое давно засыпано комьями грязи. — Просто однажды я пообещал сделать кое-что важное…       Но плевать хотел Эдд на его слова, которыми юноша хочет лишь оттолкнуть его от себя, продолжая перематывать какой-то ещё не известный промежуток времени у себя в голове — колени немного глухо приземляются на землю, а руки в наглую прикасаются к лицу, желая развернуть к себе, посмотреть снова, с тем чтобы помочь, с тем чтобы утешить и наконец увидеть его улыбку. Но вряд ли этот черноглазый парень когда-нибудь улыбнётся… — Думаю, ты сдержал своё обещание… — цвет карих глаз успокаивал, внушал, что дальше всё будет действительно хорошо, всё будет лучше. Наверное, сейчас Риджуэлл благодарил весь свет за то, что он встретил такого доброго человека. И алкоголик медленно начал поднимать гитару. — Думаю, да…

***

— Долго меня ждал? — голос, слегка хрипловатый и даже сорванный, раздаётся не слишком громко, но от этого лидер, что опирался спиной на кирпичную стену, лишь слегка нахмуривает густые брови, а на лице по-прежнему пребывает абсолютная безмятежность. — Не слишком, — и вот, обладатель вечно торчащих вверх рожек подходит немного ближе к своему давнему другу: всё те же тускло-серые волосы, локоны которые постоянно свисают на лоб, серо-зелёные глаза, хрустали которых давно были заполнены окровавленными, лопнувшими от большой работы сосуды, отчего кровь проскальзывала прямо в слёзные щели, но этому парню, видимо, совершенно ничего не мешало заниматься тем, что ему доставляет удовольствие. — В прошлый раз в клубе мы слишком затянули разговор… — Ты из-за этого вызвал меня в мои чертовы выходные?! — парень вскидывает брови, подергивает плечами, а глаза как-то жалостливо смотрят на хозяина, словно он ждёт какого-либо приказа. И приказ, наверное, должен быть важным… — Не-е-ет, — красноармеец лишь шепчет. Шепчет настолько тихо, что у его друга начинают нервно вздрагивать края слишком сильно оттянутых губ. — Речь пойдёт немного о другом.       Русоволосый всегда имел эту авантажную привычку гипнотизировать людей своей интересной манерой разговора, потому что лишь спустя несколько секунд зеленоглазый уже готов был сделать всё, что угодно, только бы узнать, о чём пойдёт разговор. Наверное, этот парень просто болен… — Мне нужно, чтобы ты разузнал данные о человеке,. — и вечно он не договаривает. Вечно тянет паузу, которая проедает мозг и заставляет глаза не то резко расширяться, не то довольно медленно хлопать и даже щуриться, выискивая в каждом движении губ лидера ответ на незавершенное задание. Но это задание Ларссон проговорит до конца… — который пустил ртуть по венам Томаса Риджуэлла, а после засадил в колонию…       Но парень как-то язвительно и с ноткой чрезмерного веселья ухмыляется, отчего казалось, что он вот-вот засмеётся, после чего брови вновь вздымаются вверх, но, кажется, плевать курильщик хотел на безумство своего дорогого друга, ведь главная его задача была гораздо безумнее. — Будет сделано!.. — но он что-то не договаривает, даже прячет от этих металлического цвета глаз, которые, казалось, могут разглядеть абсолютно всё. Нет. Бывают и такие случаи, когда ему приходится положиться на своего друга. — Джарвис… — лицо совсем не приобретает иные эмоции, кроме хладнокровия: вопрос действительно важный и любая оплошность будет стоить его другу жизни. Его голос становится ниже, а голова слегка наклоняется вперёд. — Я доверяю это дело тебе, так что постарайся не наделать глупостей.       А улыбка по-прежнему накрывает это слишком бледное лицо, переполненное различными царапинами, зелёные глаза иногда пробегаются по асфальту, как будто что-либо выискивают, но что-то всё равно не так. Не нормально… — Постараюсь, лидер… — и он всё-таки смеётся, сам не зная на то причину, и качает головой…

***

      Иногда город может показаться невыносимо обычным и одиноким без необычных людей, и это порой ставит большие препятствия желанию уехать в другой город, ведь совершенно не хочется, чтобы эти прекрасные и всегда добрые глаза провожали важного для них человека на вокзал, а руки, возможно, в последний раз обнимали за дрожащие от волнения плечи.       После этого город потеряет все свои краски, какие только в нём существовали. Человек настолько сильно привязывается к теперь родному для него человеку, что захочет пойти за ним на край света, но… Вряд ли так будет продолжаться всегда, после чего прийдётся принимать важные решения, а именно: бросить этот город и доброго друга к чертям, только бы начать свою жизнь заново, или остаться ради него, остаться жить, несмотря на томную кучу больных воспоминаний. Но, кажется, юноша совсем не захочет выбирать второе… — Том! — не хочется слышать этот добрый и мягкий голос, притягивающий к себе; совсем не хочется смотреть в эти карие глаза, что на свету наливаются золотом, ведь Томас просто в конце концов приземлится коленями на асфальт, сжимая волосы у себя на голове, понимая, кого он теряет…       У парня с карими глазами давно вибрирует телефон в кармане. Видимо, кто-то тоже его заждался. Но, наплевав на всё это, Эдд не достаёт гаджет, терпеливо ждёт ответа своего друга, откидывая все остальных людей и дела в сторону: вопрос действительно важен для него. — Да?.. — но, черт побери, почему же именно сейчас, именно в этот день пепельно-волосый поворачивается и смотрит как-то по-особенному на своего друга, желая запомнить каждую частичку его лица. — Мы… Мы так давно с тобой не общались, и… — и каким бы забавным фактом ни было то, что Гоулд как всегда преувеличивает это «давно», так как прошла всего неделя после вечеринки в доме Харгвиза и Ларссона, черноглазый всё же будет спокойно выслушивать его, иногда качая головой. — И я бы хотел пригласить тебя и Торда к себе на ужин.       Так сильно… Он так сильно и с неким огоньком в глазах смотрит на Томаса, который напротив, лишь безэмоционально смотрит на него, лишь слегка расширив глаза. Юноша не хочет говорить ему эти слова о том, что он уезжает, что они больше не смогут вот так поговорить, глядя друг другу в глаза. — Тогда на следующих выходных, — сам не понимая толком, что сказал, Риджуэлл лишь оттягивает край губ и как ни в чем не бывало иногда поглядывает на обладателя зеленой толстовки и поправляет лямку на плече от футляра с музыкальным инструментом. — Не против?..       Наверное, зря британец на несколько секунд задерживал дыхание, как-то неловко отворачивая взгляд: ведь за эти секунды милое и слегка пухловатое личико успело заполниться радостью до краёв, отчего, наверное, любой человек в этом городе, проходивший мимо, улыбнулся бы, увидев эти сверкающие глаза. — Правда?! Я очень рад, и… — но в кармане очередной раз завибрировал телефон, явно мешающий высказать какую-то, может, неважную, но приятную мысль в виде благодарности. — Извини, мой телефон сегодня разорвётся. Мне нужно идти! — Ага… — всё, что говорит Риджуэлл, после чего лишь наблюдает за тем, как родная и обычно незаметная фигура становится всё более тусклой, более скрытой и отдаляющейся от него.       Но Риджуэлл подошёл к давно знакомому ему подъезду далеко не для того, чтобы попрощаться со своим другом. Он очень сильно ждёт важного для него человека. И юноша лишь хмыкает, опустив взгляд на асфальт, а после с некой неприязнью шепчет: — И где тебя носит, Ларссон?        Парень всё говорит что-то невнятное себе под нос, но он, наверное, просто волнуется, поскольку норвежец должен был всего лишь зайти в свою квартиру и взять необходимые вещи, но тот только вынес гитару Риджуэллу, попросив подождать, и ушёл в неизвестном юноше направлении.       Но на несколько секунд гитарист замирает, оглядев какой-то переулок. Что-то его притягивало из-за того дома, заставляло пальцы на руках подрагивать, а ноги — медленно начать шагать в том направлении — с черноглазым творится что-то неладное, но он вряд ли смог бы объяснить всё, что случалось с ним за последние три года. «Найдёт…» — проскальзывает в голове у Риджуэлла, после чего на черные глаза бросается отчётливо выделяющаяся жёлтая лента, а рядом с самым дальним подъездом стояла полицейская машина, загораживая от посторонних глаз что-то, наверное, важное…        Бессмысленно задавать вопросы самому себе, поскольку вряд ли ответ будет всегда правильным, так что алкоголик, снова поправив на плече широкую лямку от футляра с гитарой, направляется прямо. Что-то его тянет, но он не понимает этого.       На черные глаза попадаются толпы людей, после чего юноша, быстро среагировав, надевает капюшон. По слуху проходятся ужасающие вопли женщин, отчего в голове невольно начинает мелькать что-то из дня террора. Такая же суета, такие же ужасающие крики, и всё это принадлежит кому-то одному. Кому-то, кто создал из этого дня ужас. И подойдя довольно близко, Томас замечает знакомые черты лица…       Внутри ничего не бьётся, хотя кажется, что что-то изнутри вот-вот проломает рёбра, вырываясь наружу. В ушах раздаётся неопределимый никакими причинами звон, заглушающий все свои мысли, заглушающий крики всей этой толпы, с которой Томас почти всегда умел смешаться, но… Не сегодня…       Хочется взять пистолет… Просто направить его на висок и выстрелить, хотя алкоголик прекрасно понимает, что это не сработает, не поможет, но смерть бы того стоила…       Такие знакомые синие глаза тоже направлены на него, несмотря на то что на них иногда сваливаются чёрные локоны. На нём пребывает уже не тот специальный костюм вместе со шлемом, а лишь голубая рубашка, на которой отчетливо сверкает какой-то неважный значок, подтверждающий действительность его новой работы.       И юноша с прекрасными чёрными глазами шепчет. Шепчет настолько тихо, что не слышит своих слов сам, поэтому получается лишь лёгкое подёргивание губ. Но парень, что сейчас с ужасом и огромным удивлением в глазах, которые за считанные секунды становятся стеклянными от накапливающихся в них слёз, смотрит только на него, совершенно забыв о возложенном начальником на него задании, только приоткрывает губы. — Уил…       Он не говорит ничего, но слышит своё имя. Слышит его из чужих уст, голос которых он потерял, кажется, совсем недавно, но до сих пор вспоминал его. И этот день стал для него не просто необычным, поскольку перед ним появился один прекрасный человек. Этот день стал для него самым важным в его жизни, ведь перед ним стоит Томас, и он живой…