Отсутствие

Слишком холодно, и дрожь…       По ночам улицы словно оживают, если там горят различные прожектора, играет музыка из огромного размера колонок, какая может даже оглушить, ведь именно тогда можно оторваться ненадолго от своих проблем и тяжелых раздумий. Просто отдать себя танцу или в крайнем случае барной стойке, за которой можно с невозмутимым лицом наблюдать за молодежью на танцполе. Именно так и поступал гитарист: он сидел на высоком стуле, свесив ноги, заказав у бармена какую-то рюмку со спиртным и просто наблюдая за тем, что здесь происходило и происходило, кажется, совсем недавно. — Почему ты не танцуешь? — но внезапно раздавшийся где-то за спиной пепельно-волосого юноши голос заставляет лишь немного вздрогнуть, а после лишь натянуть более хладнокровный вид.       Не каждый день у Риджуэлла проходит так спокойно, поэтому ему достаточно просто напиться и сидеть на этом высоком стуле, лишь иногда запрокидывая голову назад, с тем чтобы посмотреть на светящиеся прожектора или хотя бы на секунды две попытаться вслушаться в эти громкие басы и ощутить отрыв.       Единственной проблемой оказалось лишь то, что этот голубоглазый нарцисс, что присел рядом с черноглазым, совсем не следит за своим языком; его слова могут подействовать, как пуля в лоб, после чего захочется закричать на весь клуб и настучать по его красивому лицу кулаками. — Или сегодня ты пришёл, чтобы продать мне ещё пакеты? — не надо, Харгвиз, ведь ты играешь с огнём, когда задаёшь такие рискованные вопросы. Не надо…

***

      «Раньше я так часто задумывался над смертью, пытался любыми способами прекратить свою жизнь, совершенно наплевав на то, что после этого считался бы проигравшим в этой жизни, но сейчас…»       «Сейчас меня совершенно не занимают такие мысли, меня не беспокоит то, что может случиться в дальнейшем, потому что внезапно появилось желание жить, и появилось оно благодаря одному очень важному для меня человеку…»       В комнату практически не забираются теплые лучи от вечернего солнца, но это происходит лишь потому, что под тонкую тюль и шторку забрался невысокого роста юноша, в котором внезапно появилось желание просто посмотреть на закат, просто вдохнуть ещё витавший в том месте запах никотина, который он совершенно не может терпеть, просто подумать, действительно ли ему нужно отказываться от жизни.       Пальцы аккуратно проводят по гладкой белой поверхности подоконника, иногда заметая за собой остатки пепла, а в чёрных глазах отражается солнце, что скоро спрячется за одним из домов. Совершенно не хочется, чтобы этот момент прекращался, ведь сейчас ему спокойно. Но спокойно, наверное, потому, что рядом с ним его любимый человек…       Алкоголик чувствует, как медленно поднимается тонкая ткань тюли, касаясь его спины, которую прикрывает чужая серая футболка, чувствует, как крепко, но нежно, большие ладони обхватывают его талию, сцепляясь на немного впалом животе, а к спине прижимается кое-кто очень теплый, — а Риджуэллу и не нужно догадываться, кто, — отчего сначала по телу проносится мелкая дрожь, а на щеках появляется небольшой румянец, но вскоре парень успокаивается.       Он не против, совершенно не против того, что Ларссон вытворяет, и ему даже хочется улыбнуться — не получается… Не получается просто взять и растянуть уголки губ, хотя гитарист прекрасно понимает, что лидер не увидит ничего, ведь также, как и он, наслаждается этим прекрасным вечером и просто тем, что обнимает черноглазого.       Оба молчат, потому что не хочется разговаривать, но это происходит только сейчас, ведь целый день они проводили лениво: с неохотой потягивались на кровати, завтракали с полусонными глазами, а Томас тогда даже чуть не уткнулся лицом в тарелку с идеально приготовленным завтраком, на что красноармеец издавал лишь некие смешки, а в голове лишь иногда пролетало это простое «Как же я тебя люблю». — Знаешь… — наконец раздаётся немного охрипший от вчерашних «развлечений» голос пепельно-волосого. Юноша ведёт себя слишком спокойно, что могло настораживать, но вряд ли в этот день случится что-то. — Ты мне однажды сказал, что Мэтт выбирает друзей правильно, чтобы вскоре подсадить их на наркотики, но…       Честно сказать, обладателю металлического цвета глаз в этот момент хотелось разыскать Харгвиза и разорвать на куски, ведь то, что Томас нарушил такой тихий и счастливый момент, вспомнив этого голубоглазого нарцисса, уже выводило из себя. — Почему же тогда с тобой он ничего не делает? — британец тихо повернул голову в сторону Торда, широко распахнув глаза и как-то даже по-наивному взглянув на коммуниста. — Ты только не подумай ничего. Я рад, что с тобой такого не случается, просто… Не боишься ли ему верить?..       Но и отводить Риджуэлла от собственных вопросов норвежец тоже неплохо умеет: внезапно, его правая ладонь легла на щеку пепельно-волосого, так что лицо у младшего приобрело пунцовый оттенок, а ротик слегка приоткрылся, после чего обладатель вечно торчащих вверх рожек просунул большой палец между губ черноглазого. — Я, конечно, не хочу, чтобы ты забивал себе голову этим, а особенно в такой момент… — и именно на такой его пониженный голос гитарист вовсе не знает, как реагировать, поскольку лишь в одном слегка приподнятом вверх уголке губ можно рассуждать сразу на нескольких направлениях, ведь совершенно не узнаешь, что парень с посеребренными глазами скрывает за своей этой малой ухмылкой или даже полуулыбкой. — Так что лучше тебе не знать, чем всё заканчивается, если я приму хотя бы одну капсулу… Зачем ты спросил это?..       Но ссориться вовсе не хочется, не хочется видеть, как на этом невозмутимом лице появляется хотя бы капля злости. Просто сегодня слишком хороший день, чтобы хмуриться, просто сегодня хочется запомнить только его улыбку…        И как-то потихоньку Риджуэлл увернулся от ладони сероглазого, возвращаясь в первичное положение, немного поерзав плечами, с тем чтобы немного «выпутаться» из теплых рук курильщика, продолжил устремлять свой взгляд на этот прекрасный заход солнца и вдумываться во что-то, наверное, важное. Например, в то, что они до сих пор не смогли покинуть этот по-своему замечательный, по-своему ужасный город, какой хранил на своих улицах много воспоминаний.       Но вот личико постепенно стало холодным и в какой-то, возможно, незаметной степени печальным, ведь в юноше затаилась некая маленькая обида, которую тот вовсе не покажет. Да, ему не хочется портить этот день, но от одних слов Ларссона становится грустно только о том, что черноглазый знает не всё. А это заставляет волноваться…       Но вот, от внезапно налетевшей дозы грусти появилась и идея. И, кажется, она довольно безумна, однако без этой черты пепельно-волосый вряд ли был бы тем, кем он является сейчас. И, безусловно, лидеру не может не нравиться это…       Губы слегка надуваются, после чего тихонько пропускают воздух от некого нахлынувшего волнения, а черные глаза перестают смотреть на этот прекрасный пейзаж: солнце, что своими тёплыми лучами иногда попадало прямо в глаза, заставляя как-то неуклюже жмуриться и морщить носик, растянутые по небу облака, какие за этот вечер ни разу не имели оттенков белого цвета, ведь их полностью поглощают различные мягкие тона янтарного или даже миндального, улицы, что со временем становятся пустыми, ведь все люди уходят домой, уходят к своим родным и близким, и простые окна. Парень, на каком была надета чужая серая футболка, наблюдает за всей этой тишиной как-то не так, словно сквозь все эти дома, но в конце концов ему прийдется оторваться от своего мира и вернуться сюда, к русоволосому… — Я тебя… люблю… — но слишком тихо, слишком неразборчиво, он произносит такие важные слова, отвернувшись совершенно в противоположную сторону, чтобы спрятать от одного важного для него человека с вечно торчащими вверх рожками простые участки кожи на лице с покраснениями. Это для него было, почему-то, неловко, и он в такие моменты, может быть, даже почувствовал себя слабым, но ведь это честно. — Что? — а парень, что сейчас немного ослабил тот замочек из рук на животе Томаса, что слегка склонил голову к этому невысокого роста юноше, намереваясь заглянуть ровно в глаза, вовсе не услышал этого, за что гитарист ему в какой-то степени благодарен, но с другой стороны ему захотелось разорвать Ларссона, хотя младший прекрасно понимал, что в этом нет смысла и больше он этого повторять не будет. — Здесь холодно… — быстро проговорил алкоголик, не особо задумываясь над своим ответом и по-прежнему смотря куда-то вдаль, но только не в его глаза, что умели чудесным образом завораживать своим металлическим цветом, ведь после таких гляделок британец уже вряд ли смог бы что-либо скрывать от своего любимого наркоторговца.       Красноармеец ничего не говорит, не отвечает и даже не обнимает музыканта ещё крепче, лишь бы тот не замерз. Но улыбается… Улыбается, слегка прикрыв глаза, ведь сейчас сосредоточен на затылке черноглазого, на его шее, которая, слегка покрасневшая, привлекает к себе немного выделяющимся позвонком. Он прекрасно знает, что Риджуэлл ему врёт, однако всё же приятно, несмотря на то что он так и не узнал, что это была за пара слов.       Приятна сама мысль о том, что на таких нелепых и даже глупых оправданиях и совсем лёгкой лжи этот обычно хмурый преступник не высказывает целые тексты, ведь никогда не бросает слова на ветер, а вот… спустя несколько секунд после его пары слов что-то начинает учащенно биться. Где-то под его рёбрами, рёбрами норвежца. — И что же ты мне предлагаешь?.. — и как же у него это получается?.. Вот так резко менять тон голоса на непозволительно соблазнительный и пленящий до абсурда, отчего по телу пробегают мурашки, а когда этот парень с вечно торчащими вверх рожками вовсе переходит на шёпот, то хочется ударить себя по щекам, для того чтобы не думать о неких внезапно накативших непристойных мыслях. «Кажется, это из-за тебя я стал таким…»       Но разговаривать с любимым человеком и смотреть ему в спину надоедает даже Ларссону. Вот, больших размеров ладони обхватывают немного худощавые запястья, мгновенно оставив от простого прикосновения покраснение на коже, после чего медленно, слишком медленно разворачивают этого беглого преступника к себе, но коммунист не поворачивает британца к себе полностью, нет. Только наполовину, невольно заставив гитариста уткнуться плечом в его грудину, ведь так хочется понаблюдать за его реакцией, которая, — не исключено, — окажется довольно бурной; за его глазами, которые могут бегать по этой комнате от некой безысходности, ведь именно рядом с этим наглым норвежцем алкоголик так до конца и не определится, как вести себя, и за губами… За губами, какие слегка приоткрыты, продолжая потихоньку пропускать воздух от некого волнения, какие, кажется, совсем недавно были изрезаны в кровь из-за простой склянки из-под спиртного, которые он целовал… — Может быть, ты хочешь, чтобы я согрел тебя? — но Томас молчит, продолжает бегать глазами по комнате, совсем не замечая того, как по его запястьям вверх проскальзывают теплые подушечки чужих пальцев, почему-то надеясь на то, что коммунист не увидит, а сам так и не понимает, почему чувствует себя таким беззащитным рядом с ним, но и без него не может ощутить себя сильным. Наверное, бред; наверное, юноша, на каком сейчас была его серая футболка, просто перегружен мыслями. Но ведь чувствует… — Эм… — и стоило Риджуэллу наконец поднять взгляд и посмотреть в эти посеребренного цвета глаза, как что-то начинает с бешеной скоростью стучать по рёбрам, но не изнутри, нет. Юноша начинает слишком сильно задумываться над тем, что он чувствует и чего не чувствует, а именно: в какого, наверное, жалкого человека он превращается, когда с такой неуверенностью в голосе врёт о том, что ему холодно. Не хочется обманывать человека, который дорог, но и прямо сказать не позволено. Просто не позволено, просто… музыкант так решил. — Мне нужно в ванную.       Запястья незаметно выскальзывают из рук курильщика, что явно не устраивает старшего. Но алкоголик так не хочет уходить от этого окошка, ведь сейчас он видит, как русоволосый по-прежнему непоколебим в лице, как по-прежнему смотрит на него со слегка прикрытыми глазами и как его губы растягиваются в такой ленивой и расслабленной улыбке. Не хочется выпускать из виду такое выражение лица, ведь парень довольно редко улыбается именно так: по-доброму…       Однако, маловероятно то, что пепельно-волосый останется и будет опираться на этот подоконник, с тем чтобы и дальше рассматривать эти авантажные черты лица, слегка покоцанного и имеющего сейчас лишь царапину на том месте, где раньше был пластырь, так что, опустив взгляд вниз, Риджуэлл молча направился к белой двери, оставляя курильщика в том же положении, которое парень совсем не поменял, даже если бы захотел посмотреть в след алкоголику. — Раз уж ты сегодня вспомнил Мэтта, Том… — парень, обладатель металлического цвета глаз, продолжает стоять спиной к британцу, но всё же говорит, хотя в голове могли пролетать мысли о том, что юноша просто захлопнет дверь и не станет слушать, потому что знает, что черноглазый его послушает, не закроет за собой дверь до конца и послушает. — Ты бы не хотел сегодня вечером развлечься?       Но русоволосый не слышит ответа в свою сторону, но вовсе не обижается и не поникает головой: он знает, что Риджуэлл ему ответит. Он знает, просто, видимо, ему прийдется подождать… — Бля-ять, — шепчет невысокого роста юноша, приседая около ванны на корточки и тем временем чувствуя, как по бедрам вверх задирается тонкая серая ткань, оголяя кожу. Он закрывает руками лицо и чувствует, как щеки просто неистово горят, а брови смещаются вверх, но теперь, когда он в маленькой светлой комнате, от кого ему скрывать это накатившее смущение… — Черт, Ларссон. Что б тебя…       Приподнявшись с пола, британец принимается рассматривать себя в зеркале, но первое, что сразу бросается в глаза — это пятна. Больших размеров, они заполняли практически всю шею и даже ключицы, что просто приказывало голове прокрутить какой-то определенный момент из вчерашнего дня, заставляло вспоминать, как Томас отзывался на различные и безумные действия курильщика. Он помнит абсолютно всё, всё в мельчайших подробностях. Но больше всего в голове заседает сон этого норвежца…       Ведь сегодня утром Томас проснулся первый, а после так тихо начал наблюдать за тем, как коммунист тихо посапывает и лишь иногда подёргивает кончиком носа, за тем, как одеяло обволакивало его рельефное тело, стоило сероглазому повернуться. Пепельно-волосый даже хотел прикоснуться к его торсу, только вот сам же одергивал руку и жмурился, только бы отогнать от себя такие мысли. — Что б я сдох. — с поникшим видом проговаривает гитарист, тихонько прикоснувшись пальцем к багровому пятну на шее, но тут же одёргивая руку от внезапной ответной дрожи. Просто подумать об этом стыдно, однако приятно… — Кажется, в клуб мне нужно надеть шарф…       И это довольно забавная мысль, ведь сейчас лето, а вот так проводить ночь в четырёх стенах не очень хочется, хотя Томасу было бы достаточно и этого. Что же поделать, если сбежавшему заключенному хочется ещё немного свободы…       И только перед тем, как выйти из ванной комнаты, Риджуэллу на глаза бросилась одна сигарета, которая единственная лежала рядом с полной пачкой. В голове мелькали разные мысли, которые настораживали или наоборот подталкивали и искушали, но руки всё-таки незаметно ни для кого сунули сигарету в карман.

***

— Почему ты тогда так поступил? — Риджуэлл лишь иногда поглядывает куда-то на толпу танцующих людей, с тем чтобы найти этого снова затерявшегося коммуниста, но юноша точно знает, что шанс встретить на этой вечеринке Эдда нулевой, поэтому в какой-то мере можно спокойно выдохнуть. Хотя бы его Мэтт не трогает…       А вопрос всё мучает его и мучает, не даёт нормально отдохнуть. Видимо, во всём виноват Харгвиз. Видимо, не нужно было приходить… — Как? — удивленно переспрашивает нарцисс, иногда хлопая глазами. Но он, наверное, прекрасно понимает, о чем идёт речь. Просто не хочет разговаривать, просто это, видимо, слишком шумно… — Но ты же знаешь, о чём я. А я знаю, что ты тогда был не пьян и не под дозой, так какого хрена?.. — британец резко разворачивается на стуле к веснушчатому парню, но не трогает его. В какие-то секунды гитарист даже чувствует себя более сильным и уверенным, словно опять побывал в тюрьме, но, наверное, лучше не вспоминать об этом, так что черноглазый одёргивает себя от подобных мыслей и лишь плотнее прижимает одной рукой капюшон синей худи к шее, для того чтобы закрыть пятна. В голубые глаза бросается лишь довольно грозный, но при этом холодный взгляд.

— Что такой смелый мальчуган делает здесь в позднее время суток, мм?

      Но иногда всё-таки лучше не знать ответы на свои страшные вопросы, ведь не никакой гарантии, что такие ответы устроят и оставят в покое. Это слишком запутанно, это слишком страшно слышать. — Ты был очень похож на одного пацана, — но сейчас… Сейчас перед Томасом находится другой человек, который не способен остановиться, поэтому он закончит то, что начал. И закончится это всё, видимо, не очень хорошо. — с похожей внешностью…       Его губы иногда подрагивали, из-за чего он запинался на каких-то неопределённых словах, но картина всё же складывалась, и она ужасная…       Становилось страшно от осознания того, что тот человек, с которым Ларссон водил дружбу, был одним из тех подонков, которые насиловали детей…

— Интересно, а с тобой можно?

      Харгвиз рассказывал. Рассказывал, и у него дрожал голос, а у алкоголика тряслись губы, а рука, к сожалению, потянулась в карман. Совершенно не хочется верить всему этому и осознавать, что человек, который совсем недавно признавался парню с прекрасными карими глазами в любви, раньше, наверное, вытворял такое. Не хочется слышать дальше эту историю и какие-то оправдания. И у барной стойки слышится грохот стульев…       Алкоголик не говорит совершенно ничего, он лишь прижимает всем телом парня, обладателя рыжих волос, к светящемуся полу и лишь ненадолго ощущает звон в ушах. Глаза расширены: ему страшно. Губы трясутся — руки делают: быстро, без лишних движений одна ладонь приковывает чужую шею к неоновому паркету, хотя и не полностью может обхватить горло, другая — трясясь, подносит заточенную сигарету к бледноватой коже.       Преступник слышит хрипения голубоглазого, но понимает, что сил у него совсем не достаточно, чтобы взять и вскрыть горло этому ублюдку. До ушей доносятся какие-то оправдания и даже клятвы, среди которых попадаются и такие, как «Я не трогал его!!!» и «Клянусь!!!». Может быть, это правда? Может быть, Томас напрасно поднимает на Харгвиза руку? Не-ет, за такое в колониях просто разрывают на части, так что в руках алкоголика Мэтт бы ещё легко отделался. — Том! — внезапно, черноглазый вздрагивает от донесшегося до него из-за спины голоса. Это был Ларссон, но это вряд ли как-то поможет, ведь музыкант в ярости, но в таком состоянии он вряд ли может себя контролировать.       Юноша до сих пор ощущает звон в ушах, но теперь он, кажется, даже усилился. Далее следует грохот, его за плечи оттягивают от Харгвиза, но юноша до сих пор не замечает, что некоторые люди смотрят на него, а сигарета уже давно выпала из дрожащих рук, что вскоре были сжаты в ладонях лидера.       «Но теперь вот скажите мне, в кого я превращаюсь, если рядом нет его?.. Слишком холодно… Слишком холодно, и дрожь проносится по всему телу, ведь я понимаю и понимаю отчётливо: мне хочется убить…»