Отсутствие

Никогда не рассказывал тебе о том, как сильно хотел убить…

      Ни в каких областях тела не чувствуется дрожи, сужения вен под эпителием из-за, может, внезапно нахлынувшего страха и просто боязни. Этого не было, ведь всё тело просто окутано спокойствием и оно неподвижно лежит на чём-то мягком и тёплом.       Но любому затишью и невозмутимости когда-нибудь приходит конец, хотя парень, что лежал на мягкой кровати, не особо хотел расставаться с таким приятным и, казалось, долгим сном: медленно и даже лениво, ноги вытягиваются вдоль почти всей кровати точно так же, как и руки, а из маленького рта вырывается зевота. И когда он последний раз настолько хорошо высыпался?..       Однако на первые несколько секунд юноша прекратил растягивать ногами простынь, вдавливать сжатые ладони в подушку, иногда ощущая от этого на тонких пальцах прохладу, и выпускать из открытых губ холодный воздух: в голову резко воткнулась мысль о том, что парень, обладатель чёрных глаз, находится где угодно, но только не дома. Даже грусть накатила на эти когда-то сияющие и эстетичные глазки, ведь назвать квартиру того русоволосого курильщика и своим «домом» язык уже никак не смог повернуться.

Всегда думал: обойдётся… Или всего лишь хотел так думать — не получалось.

— Ты уже проснулся!.. — внезапно ворвавшийся в голову Риджуэлла голос заставил немного вздрогнуть тело и наконец оставить затею задумываться о каком-то прежде, — да и сейчас, — важном человеке.       А сейчас возле ещё неизвестной Томасу кровати, прямо перед ним, стоит хорошо знакомый ему парень со слишком тёмным оттенком волос и такими яркими синими глазами, чем-то напоминающими сапфир, прекрасно заточенный камень под тонкими прутьями какого-либо украшения. Наверное, черноглазому показалось; наверное, он скоро откроет глаза по-настоящему, и вся эта защита разорвётся. — Извини, я ещё не успел приготовить обед, но он почти готов. — ещё упираясь кулаками в подушку, алкоголик неторопливо и как-то аккуратно поднимается с постели, постепенно принимая сидячее положение, и слышит совершенно другой голос, который совершенно несравним с тем, что Томас слышал в колонии: грубый и резкий, с какими-то всплесками ярости просто не из-за чего, его голос оглушал и даже мог поставить на колени. Что же произошло с тобой сейчас?.. — Том? — Это ты меня сюда притащил?.. — в таком случае что тогда происходит со мной? Почему так хочется взбеситься, совершать ничем не оправданные поступки и притвориться, что это всего лишь какое-то психопатологическое расстройство вроде трихотилломании* или синдрома Котара**? Ведь уже было что-то подобное: так я ожидал смерть от насилия… — Да, потому что ты тогда потерял сознание, но… — пожалуйста, не спрашивай меня совершенно ни о чём, так как я, — не исключено, — перестану себя контролировать и может начаться истерика; я могу закричать, нанести тебе немало оскорблений просто ни за что, кости на руках мгновенно зачешутся, отчего захочется пустить свои руки в ход и отыграться на тебе, как на какой-то простой боксёрской груше. И, оставляя на тебе такие увечья, я буду кричать, — ты шёл по улице слишком взволнованно, даже трясся.       И ведь ужасно было признавать, что гитариста действительно трясло, бросало только в холод, а вены и правда сужались при первом удобном случае, ведь этот невысокого роста паренёк действительно сильно привязался к одному человеку с прекрасными серебряными глазами и маленькой царапиной на щеке, действительно сильно полюбил, не ощущая ничего под грудиной.       Но все эти внезапно нахлынувшие раздумия снова прерываешь ты, парень с ярко-синими глазами, который, казалось, не так давно срывал глотку около моего виска, обнимал худощавое тело и со злостью и печалью в глазах доносил всем о том, что не отпустишь меня, лишь иногда зажимая своими пальцами глубокие порезы, из которых вовсе не текла кровь; так беззвучно, ты приседаешь на корточки около своей кровати, но при этом ни разу не отрываешь от меня взгляд, наполненный неким волнением, а руки одна за другой приземляются на пясть правой ноги. Понятия не имею, но, почему-то, от твоих действий всё волнение проходит, а ощущение защиты возвращается… — Ты не хочешь рассказать, что произошло? Что тебя так тревожит? — однако есть в тебе такая черта, благодаря которой ты ведёшь себя достаточно сдержанно, не набрасываешься на меня с различными, которые только могут взбрести тебе в голову, вопросами и не докапываешься до самого глубокого в моей жизни, хотя понимаешь: вопросов тьма. — Если захочешь поговорить, то я смогу выслушать тебя только вечером, когда отработаю свою смену. — Ты сейчас уходишь?.. — не стоило бы произносить эти слова с нотами грусти: музыка получится плохой. — Ага, я как раз забегал домой, чтобы приготовить обед, — и убирая руки, на одной из которых на глаза попалась занимательная татуировка, ты уходишь из комнаты, оставив после себя лишь некую прохладу, но почему-то от этого по спине прошлась лишь дрожь. Но нет, ты не оставляешь меня полностью, ведь уже из кухни я продолжаю слушать твою немного непонятную из-за толстых стен речь: — но, по-видимому, сегодня я останусь без него…       А вернувшись в комнату, с тем чтобы подобрать с комода, что стоял около кровати, свой галстук и полицейское удостоверение, ты лишь улыбаешься мне так беззаботно, что невольно мне, возможно, и хотелось бы растянуть улыбку в ответ — не могу.

Кажется, такое я вообще никому не рассказывал: хотелось убить тебя…

Ты отдал в этой жизни слишком много приказов, и ни один из них не принёс ничего хорошего…

      Совсем не хочется останавливать его, лишь нарастает какое-то бешеное и противное желание сказать: «Не уходи!» Но все эти исходы и доводы пропускают очередное количество патронов через лоб не из-за того, что внезапно захотелось бы забыть одного наглого курильщика или просто попробовать заменить его, хотя я уже прекрасно давно понимаю, что такого итога произойти никак не сможет. Наверное, здесь просто слишком много сходств… — Ты… Скоро вернёшься?.. — как-то осторожно, нелепо, холодно и совсем не интересно звучит тихий и слегка хриплый голос, иногда заставляющий думать, что от простой ссоры даже силы начали покидать, но… Была ли это простая ссора?       Но, я тебя умоляю, не смотри на меня так, словно сейчас моя голова с тяжестью упадёт на подушку, а я перестану дышать. Мне вовсе не нужна твоя жалость — мне нужно лишь ещё немного посмотреть… — Я постараюсь вернуться побыстрее, — твоё лицо снова накрывает улыбка, причина которой до меня так и не доходит. А ведь действительно интересно, чему ты так радуешься и услаждаешься, если я просто сижу в твоей кровати, только что проснувшийся и лишь иногда потирающий глаза уже давно не чистыми рукавами толстовки. Но теперь не так уж и легко разглядывать твоё лицо, поскольку твой силуэт лишь быстро метается по квартире в поисках остальных, видимо, важных вещей в виде наручных часов или простого мобильного телефона, — не скучай.       Через определённое количество секунд из пустого коридора до ушей Томаса доносится звук хлопка двери, а затем лишь побрякивание ключей в затворе. Он остался один, совсем один, поэтому уже не сможет поговорить с Уилом, уже не сможет рассказать что-то важное насчёт Торда или насчёт их ссоры: хочется наблюдать за этим синеглазым парнем, выискивать что-либо важное, какое могло напоминать, копировать некие важные и неизвестные черты характера или даже лица, и просто подумать, зачем же тот парень с вечно торчащими вверх рожками так долго-долго врал.       Ноги постепенно спускаются на пол, ощущая лишь некую прохладу; руки аккуратно убирают скопившееся рядом одеяло в сторону, что позволяет наконец разглядеть внешний вид гитариста: совершенно босые ноги, слегка мятая и подвёрнутая ткань нижней части гардероба и его футболка. Риджуэлл постоянно жаловался на размер, так как ощущал соприкосновение тонкой ткани на ногах, немного выше колен, что почему-то вызывало у юноши злость иногда даже до состояния полного абсурда. А что теперь?.. Черноглазый тихонько сминает между фалангами пальцев эту тонкую, сплетённую из серых нитей ткань и прикладывает к носу с бешеным желанием вдохнуть хотя бы каплю того родного запаха. К счастью, его футболка помнит запах её хозяина. И когда она успела стать вещью Томаса?..

Даже когда я подбрасывал вверх монету, я думал не только о своей смерти. Не переживай, ведь и о тебе тогда я не забыл…

      В кухне атмосфера совсем не такая, какая была в комнате: слышны лёгкие постукивания крупиц дождя об окно, после чего в голове совсем не остаётся мыслей о том, что сейчас лето и этим летом Риджуэлл хорошо поразмыслил на тем, чтобы начать жить; как-то скучно на подоконнике стоит единственный цветок, который наверняка начинал увядать именно из-за того, что ему одиноко. Но всё же из всего этого глазам больше проникся приятно пахнущий обед на столе. Вроде бы ничего необычного: простенькая тарелка без каких-либо узоров, пара стаканов воды, салфетки, ножи — вот и все декорации, однако… Сейчас разум пепельно-волосого затуманивал, а желудок жалобно заставлял урчать запах одного давно знакомого блюда: омлет, — и ничего грандиозного.       Простая приправа в виде петрушки и другой зелени украшали этот приятный для глаз обед, но тогда почему же, тихо подойдя к столу, юноша с вечно торчащими вверх волосами не улыбается, не радуется? Здесь слишком много сходств… — Вот чёрт… — и, кажется, алкоголик понимает, чем вызвана столь внезапная грусть и так резко нахлынувшая злость просто не на что, а через несколько секунд, оказавшись ровно у окна, шепчет: — Мне бы твоё терпение, Уил…       Для стен на кухне эти слова совершенно ничего не значат — они всё равно не смогут ответить или возразить, а вот гитарист понимает и понимает отчётливо: он скучает… Перестаёт соображать, что говорит и что делает, ведь полностью сосредоточен на этом невыносимом парне с посеребренными глазами и просто восхитительной улыбкой, который чаще всего готовил именно такой омлет на завтрак, который однажды со всей аккуратностью выкладывал на содержимом тарелки всю приправу, только бы заслужить прощение Риджуэлла, который при второй их встрече начал вести себя похабно, однако сам до конца не понимал причину такого своего поведения и агрессии на Томаса. Наверное, в этом была виновата психиатрическая больница. — Идиот, дурак!.. — с его губ слетают резкие и ничем неоправданные слова, какие явно предоставлялись лидеру, ведь юноша с чёрными глазами словно обезумел: будто сорвавшись, он быстро приземлился коленями на линолеум, ощутив от этого резкого движения глухую боль на коленных чашечках, но, видимо, плевать; видимо, сейчас это не так важно. — Я тебя ненавижу!!!       Но и вечно продолжаться подобное не может, ведь слишком сильно парень злится, слишком сильно кричит на человека, который совсем не услышит его, ведь он не рядом, он далеко, где-то в своей квартире, и, может быть, даже счастлив. Нет, от таких мыслей точно голова разорвётся!.. — Где ты?.. — брови нахмурены, взгляд направлен куда-то на пол, так почему же голос подрагивает?.. Пепельно-волосому юноше, видимо, действительно нелегко признать, насколько сильно он хочет увидеть сероглазого, насколько сильно хочет кричать сейчас не на стены, а на него и наконец узнать причины столь долгой таинственности в своих делах. — Где?..

Тогда почему, черт возьми, сейчас я уже не могу от тебя оторваться, и у меня пропадает всякое желание убить тебя, что бы ты ни сделал?..

Кажется, его обед уже успел остыть. «Снова…»

***

— Алло?..       В динамике мобильного гаджета раздаётся вновь искаженный голос, который иногда парень просто не разбирает на некоторых словах, ведь абонент слишком много употребляет, слишком много растворяет на языке, слишком много засыпает в глаза и вводит через иглу в вены. Но сейчас из-за этого голоса красноармеец вряд ли мог подумать, что парень вновь прибегал к мескалину или к каким-либо другим стимуляторам центральной нервной системы, ведь сейчас он, видимо, просто не выспался. — Для тебя есть дело… — однако, Ларссона мало когда волновало состояние его «друга» — он спрашивал напрямую, когда дело касалось действительно чего-то важного, что невозможно было бы оставить на другой срок. — Слишком важно, что не может подождать до ночи? — и правда: норвежец совершенно не обратил внимание на то, что у его так называемого «друга» целиком перевёрнут с ног на голову режим сна. — Не может. — бывают дни, когда русоволосый сам на себя не похож, и именно тогда этот парень перестаёт замечать что-либо вокруг себя, кроме цели. А сейчас его целью был никто иной, как бывший слуга. — Ты что-нибудь узнал о том человеке?       И этот зеленоглазый парень медлит, не отвечает на такой важный для его лидера вопрос, однако, даже лежа в кровати, его уголки губ растягиваются настолько сильно, что парень невольно зависает в таком положении, но только на несколько секунд: хозяин не любит, когда сумасшедший учёный не делится своими мыслями и другой важной информацией. — Кажется, нет. — а это нереально бесит: когда утаивают что-то важное, что связано с не менее важным для курильщика человеком, поэтому иногда хочется сломать какую-нибудь ненужную вещицу из мебели, повырывать из неё все гвозди и проткнуть вены этого зеленоглазого наркомана.       Парня прерывает какая-то музыка, в которой слышны ноты грусти и полного одиночества. Музыка без какой-либо рифмы и аккордов, ведь коммунист вряд ли обладает навыками музыканта, поэтому его переклеенные пластырями пальцы просто тихо водят по жёстким струнам. На секунду русоволосый даже удивляется тому, не больно ли Риджуэллу было играть некую обычную песню, точно также проводя пальцами по этим натяжным нитям. Красноармеец прекрасно знает, что вскоре может неплохо получить от Томаса просто за то что он хотя бы притронулся к его гитаре, но сейчас это была совершенно единственная вещь, благодаря которой Торд думает, что его музыкант где-то недалеко. Он где-то рядом… — Оставь это. Сейчас твоей главной задачей будет следующая, — и даже через динамик гаджета безумец слышит усмешки лидера, пусть и искаженные, отчего сам невольно растягивает улыбку и расширяет давно заплывшие кровью от перелопанных сосудов глаза, — а именно: Нортон…       Но, даже не ожидая от Джарвиса никакого ответа, обладатель вечно торчащих вверх рожек кладёт трубку, вовсе не отрывая металлического цвета глаза от чужой гитары. Что с ним происходит сейчас?..       Неужели это тот самый Торд Ларссон, который когда-то пускал по городу гранаты и со спокойствием на лице наблюдал, как люди в ужасе разбегались в различные укрытия из кусков расколотого бетона, пока и те не разрушались, и который сейчас с неописуемой грустью в серых глазах сидит на кухне, вспоминая, как они пили вместе чай, как он предлагал покинуть этот город любимому человеку вместе с ним, точно это произошло только вчера?..       Да, он может раздавать своим подчинённым разные цели, разные приказы, пусть те и окажутся жестокими, но свою цель он прекрасно понимает, отдаёт себе отчет в том, насколько его намерения серьёзны, ведь он потерял человека и потерял во всех смыслах, но надеется, что друг по другу скучают оба… И ему жизненно необходимо снова посмотреть в эти черные глаза…