Отсутствие

Ты вообще когда-нибудь думаешь о том, что я скучаю? — Скажи Эдду, что мы с тобой помирились… — слишком холодный, но что-то явно не так. И это пугает…

***

      Всегда было интересно, почему ты разговаривал со мной с такими нахальными нотками в голосе. Это была всего лишь вторая наша встреча, а ты всполошился, перестал выглядеть адекватным человеком, стоило мне только открыть глаза и отбросить твою руку в сторону. Хотя нет… Была причина: тот самый день…

— Я же извинился перед тобой, Торд! — нелепый, от которого хочется заткнуть уши и убежать за несколько километров, с тем чтобы не слышать этот противный голос, ведь он прекрасно понимает: в этой жизни слова не столько значат, сколько действия. Хотя зачем убегать?.. Ведь на сегодняшний день парень знает только две вещи: где его любимый человек и где вокзал…

— А мне не нужны твои извинения! Что они сейчас изменят?! — голос лидера моментами тоже подрагивает, отчего также становится нелепым, но он просто не в себе; нервы бушуют. — Разве они вернут мне Томаса?!

      Ты всего лишь хотел узнать, что произошло с моими глазами, почему они стали чёрными и потеряли тот цвет, чем-то схожий с небом, на которое ты любишь поднимать взгляд и прикрывать веки, потому что после этого чувствуешь некое тепло. И даже если в этот день плохая погода, если с этого самого неба падают холодные капли дождя, ты наслаждаешься каким-то теплом. Может, мной?.. Но я не тёплый… Может, это тебя выбесило? Этот чёрный и безжизненный цвет?

Нет…

      Тогда, может, то, что я воткнул тебе в грудину нож?.. Честно, не понимаю, что ты чувствовал в тот момент, когда видел, как тот мальчишка с голубыми глазами подбегает к тебе и со всей ненавистью вгоняет лезвие под кожу, под кости. А ещё больше не понимаю, как я мог влюбиться в тебя, именно того придурка, который только требует от жизни, а взамен врёт… — «Какого черта я сижу здесь?..» — слова из горла не могут выскочить, хотя я прекрасно понимаю, что в квартире нет совершенно никого, кроме меня, и всё же… В голове проигрывает прекрасный, только что придуманный фильм о том, как бы ноги неслись по улицам, с тем чтобы найти одного рогатого дьявола и избить до полусмерти: переломать все конечности, содрать кожу на тех участках, на которых она ещё даже не восстановилась и всё ещё заживает под слоем из пластырей, стукнуть его головой об асфальт, выстрелить, понимая, что не нужен глушитель, а после этого ещё и накричать, окончательно срывая голос вплоть до сипения, и признать, что лучше вовсе не стало. Ведь, чтобы успокоиться, достаточно будет просто обнять…       Хочется заняться хоть чем-нибудь, только бы в голову не лезли мысли о том, как он сейчас, как его руки, которыми он натворил немало дел, готовит ли для себя одного тот самый омлет с какими-то приправами, который однажды успел остыть, пока мы болтали о чём-то неважном, спит ли один на кровати. Живёт ли вообще?..       Руки как-то дрожат, а берут простой пульт; пальцы давят на кнопку, после чего экран засвечивается, и в комнате появляются чужие голоса. Хотя бы это… Пусть хотя бы это отвлечёт…

— Но, Торд! — возможно, когда-то было интересно выслушивать его оправдания, которые были такими же нелепыми, как и его голос в такие моменты. Но сейчас… хочется представить, что где-то в кармане спрятан нож…

— Только из-за Эдда, Мэтт! — да, он может искать какие-то оправдания себе и своим поступкам, но понимает, что это всё лишь то, во что он хочет верить. — Только из-за него я ещё не прикончил тебя!!!

— Уил скоро должен вернуться… — но мысли прерываются от внезапно слетевших с губ слов. Какого черта?!       Неужели всего за один день черноглазый выучил распорядок смен человека, который, кажется, совсем ничего не значит для него? Неужели так быстро хочет забыть другого?

Нет…

      Однако его словно загипнотизировали, приковали взглядом к экрану телевизора, в котором говорят об ужасных вещах: какие-то камеры наблюдения, какая-то улица у дома, который находится в его городе, в городе Риджуэлла, и полицейский… Полицейский, который избивает священника…       А юноша всё сидит на стылом полу со скрюченными друг с другом ногами и молчит. Молчит, потому что слишком сложно; не моргает глазами, потому что слишком резко, слишком внезапно; не дёргает бровями, потому что боится вообще сдвинуться с места; не дышит, потому что вовсе не хочет осознавать, что из всех тех проклятых полицейских, что есть в его городе, именно у этого на руке, хоть и не совсем отчётливо, так как на улице было темно, а он всего лишь стоял под фонарём, было изображено тату…       Из-за стекла с движущейся картинкой по-прежнему доносится голос какой-то женщины, что с неким безразличием в ещё больших подробностях рассказывает о происшествии, о том, как этот парень находился в неуравновешенном состоянии, о том, что он, кажется, психически нездоров — алкоголик больше не слушает: в ушах звенит…       У всего мира, у каждой святой частицы, что находится в неком храме, Томас умолял, был готов упасть на колени, только бы это оказалось неправдой, только бы он ошибся, смотря в этот чёртов экран. Это ли не тот парень, который приносил гитаристу в камеру еду на подносе совершенно без столовых приборов, потому что хотел уберечь от смерти?.. Не тот ли черноволосый надзиратель, который сжимал в руках «мёртвое тело» и кричал: «Не отдам!» и который с такой же жадностью прижимал к себе, пропустив через чужой капюшон две капли солёной жидкости из синих глаз?..

— Ты не понимаешь! Мне нужно рассказать тебе кое-что!!! — возможно, этот веснушчатый парень вовсе ни в чём и не виноват. Возможно, то, как он встревоженно пытается развернуть к себе курильщика за локоть, действительно значит что-то важное? — Вчера ночью!..

— Заткнись!!! Я не хочу даже слушать тебя!!! — почему? Вдруг что-то, что необходимо знать, чтобы вскоре что-то предотвратить?.. Он просто выдернет локоть из его руки, всё равно не будет слушать, всё равно перестанет замечать существование этого высокого парня с рыжими волосами, просто потому что зол.

Но иногда сгоряча можно наделать много глупостей…       Но вот по коже проносится дрожь, начиная от кончиков пальцев ног и заканчивая только губами, ведь до британца никак не может дойти, что где-то за дверью он слышит шаги, что эти движения становятся всё более отчетливо слышны и что вскоре дверь откроется и в дом зайдёт давно знакомый Томасу человек.       Юноша с пепельными волосами трясётся, распахивает глаза и начинает дышать, резко протянув руки к пульту и отключив телевизор. Дверь действительно открылась, в коридоре действительно слышны чужие шаги и некие шорохи от снятия обуви. Чего же бояться? Может, гитарист ошибся? Может, сейчас с работы пришёл самый обычный и добрый парень с синими глазами? — Привет, Том! — вроде бы по комнате разносится мягкий и тёплый голос, внушающий одно доверие. Однако после некоторых людей доверять кому-либо вообще не хочется… Почему же тогда продолжает трясти?..       Он также мило улыбается, почесывая затылок, аккуратно складывает вещи на какой-то комод и ведёт себя, как самый обычный человек. Какие могут быть подозрения? А все подозрения заключаются в одной лишь татуировке… — Почему ты просто сидишь? Разве не скучно? — до пепельно-волосого также никак не доходит, что на самом деле это Уил должен бояться его, ведь он поселил сбежавшего преступника у себя в квартире, который когда-то вскрыл горло своему «соседу по камере». — Хоть бы телевизор себе включил… — Нет! — вскрикнул черноглазый, но позже понял, насколько странно это прозвучало, вскоре после чего надзиратель вопросительно изогнул бровь. — Ну, в смысле… Я хотел бы прогуляться с тобой… — Тогда пошли!.. — а он, весёлый и даже немного возбуждённый от радостного предложения, всё продолжает улыбаться, совсем оставив идею включить телевизор, на канале которого наверняка ещё не завершился один важный разговор, одна новость…

***

      Сегодня Ларссон был на седьмом небе от счастья того, что он совершенно случайно столкнулся на улице с Томасом, однако на лице не было ни единой эмоции. Наверное, всё просто в кучу смешалось. Наверное, лидер теперь боится говорить что-либо вообще, чтобы не сделать хуже. А ведь слов тьма, на разговор явно не ушёл бы один простой час: этого бы не хватило, чтобы объяснить столь долгую ложь.       Что он сам делал на улице? Наверное, просто вспоминает путь, который ведёт на вокзал, но кто знает… Ведь дорога, по которой норвежец шел несколько минут назад, вела далеко не на вокзал… Она вела на место, где Томаса чуть не сбил автобус… — Ты даже поговорить не хочешь? Вот так сразу к делу? — и коммунист совершенно искренне не понимает, почему черноглазый говорит так прямо, без всяких лишних мелочей. Но Риджуэлл вряд ли бы ответил ему на такой вопрос, ведь и сам не меньше Торда удивляется своему хладнокровию, хоть на лице этого и не видно. Видимо, в мыслях опять промелькнуло что-то одинаковое… — Пожалуйста… Просто скажи Эдду, что мы с тобой помирились и придем к нему на ужин, как и планировали… — сейчас вся злость ушла, пропала, стоило Ларссону только взглянуть на это холодное личико, уголки губ которого так до сих пор и не подымутся вверх, а причиной-то является Торд. Парень вообще не знает, зачем это алкоголику и почему он не хочет даже ничего спросить и поговорить с обладателем вечно торчащих вверх рожек, но… Разве сможет отказать этому милому преступнику?.. — Хорошо. — а Ларссон и не ищет выгоды в простой просьбе алкоголика, как, возможно, сделал бы когда-то раньше. Просто он любит… Просто он до ужаса боится потерять, однажды проснуться у себя в квартире и понять, что он один. Наверное, это и была причина, по которой ты разговаривал со мной нахально при второй нашей встрече…       Ты так же, как и я, давно хотел бы пристрелить меня, ударить головой обо что-нибудь и хорошо накричать, а потом обнять, только потому, что испугался… — Уил скоро выйдет из магазина, а я не хочу, чтобы ещё из-за вас двоих голова болела, — но сколько бы Риджуэлл ни старался скрыть от всех свои эмоции и настоящие чувства, этого не получится сделать, если зрителем будет являться Ларссон, — так что я пойду…       Да, лидер прекрасно знает, что он солгал, что он рассказал точно не всё Томасу, когда тот спрашивал его о телефонном звонке, но сейчас… Что сейчас ему мешает взять и обнять этого невысокого юношу, который разворачивается с намерениями уйти, и попросить остаться с ним?.. Верно, ничего.       Неожиданно для черноглазого по талии проскальзывают родные тёплые ладони, которые вскоре сцепляются на животе в прочный замок, который гитарист вряд ли сможет разорвать. Он лишь молчит некоторое время, хотя по спине уже несколько раз пробежался табун мурашек просто оттого, что это тело курильщика прижимается к его спине, что это его дыхание слабо доносится до покрасневших ушей и что это действительно его заклеенные пластырями руки. — Ты… что делаешь? — глупый вопрос, ведь всё и так понятно, но кто запрещал голове британца отключаться, когда рядом с ним его наркоторговец?.. — Я?.. Не хочу отпускать тебя… — Ларссон шепчет, как ни в чем ни бывало… Шепчет точно так же, как и Томас, когда старший поднял его и посадил на кухонный стол. Взял себе почти все его привычки… — Прекрати! — он злится, ведь пытается вбить себе в голову то, что всё ещё обижен на этого коммуниста и что они всё ещё в ссоре, однако пепельно-волосый сам недавно просил передать, что они «помирились»; хмурит брови, пытается расцепить руки Торда с живота, но совсем не касается их, ведь норвежцу, наверное, больно… — Когда мы с тобой ещё сможем так поговорить? — русоволосый слегка наклоняется к музыканту, с тем чтобы посильнее обнять, чтобы слегка прикоснуться нижней губой к уже полностью красной ушной раковине, отчего черноглазый снова вздрогнет, но вовсе не будет отступать, потому что против рук курильщика, пусть и повреждённых, Томас вряд ли сможет вообще позволить себе оттолкнуться, да и… — Ты ведь в следующий раз просто накричишь на меня и не дашь сказать… Его сердце всё равно в надёжном месте…       Риджуэлл отлично понимает, что именно в таком положении он не сможет нормально с ним разговаривать, кричать на него и бить, ведь этот хитрый курильщик продолжит делать нечто подобное, что точно «заткнёт» пепельно-волосого. — Ты же знаешь, что я могу врезать тебе за то, что ты вытворяешь такое на улице?.. — но иногда его попытки держать на лице холодную мину могут приводить к маленьким смешкам. «Что я вообще делаю с тобой?..»       И ведь Ларссон действительно издаёт смешок, подёргивает губами около уха черноглазого, отчего младший резко наклоняет голову вниз, слегка свисая на руки норвежцу. Хотелось убить его… Просто взять и расстрелять на месте этого наглого коммуниста, ведь они так и не дошли до разговора, о котором так легкомысленно и в какой-то степени слегка обиженно говорил курильщик…       Да, сероглазый прекрасно помнит, что Томас всё ещё обижен, что он виноват перед его музыкантом, но это никаким образом не помешает ему сегодня насладиться привычными для него возражениями и недовольством. Ведь он соскучился… — Улыбнись… — это неожиданно; это заставляет замереть и перестать дышать, просто напросто забыть, как дышать. И, наверное, именно оттого, что парень с посеребренными глазами говорит такое совершенно грустно, без каких-либо ноток радости. — Пожалуйста…       Может, черноглазому действительно не стоило столько раз пытаться убить себя с грустью из-за того, что у него никого не осталось? Ведь сейчас сзади него стоит его любимый человек, он продолжает крепко сжимать руки на немного впалом животе, а ведь так хочется взять эти руки и поцеловать, с тем чтобы каждая царапинка на них зажила. Ну равзе это не повод, чтобы попробовать начать всё заново? — Томас? — почему же ты вернулся? Нет, зачем ты вернулся? Ведь всё, кажется, только начиналось налаживаться, ведь эти двое, наверное, почти помирились…       Твоё состояние странное: несколько раз подряд ты склоняешь голову то в одну сторону, то в другую, и всё это с какими-то прерывистыми толчками, но очень медленно; синие глаза смотрят с враждой, но только на Торда, а пальцы нервно трут подушечками друг о друга. — Пошли!.. — всё слишком быстро: ты буквально подбегаешь с пакетом и обхватываешь запястье Ларссона, стараясь оторвать от меня. А я ничего, совершенно ничего не делаю, а только немного запрокидываю голову назад, чтобы посмотреть на тебя, ведь всё-таки вижу: тебе плохо; с тобой что-то не так… — Какого чёрта, Уил?! — Ларссон с полным недовольством в лице и совсем нехотя убирает руку, иногда мелькая взглядом по татуировке, ведь знает, что если не уберёт, может нечаянно задеть Томаса или коммунист, или Нортон.  — Вы же с ним вроде в ссоре были, и он пришел ко мне, — но всё, что сейчас говорил полицейский, чистая правда, от которой немного больно, — поэтому… Томас, идём!       И отчего же черноглазый молчит? Почему не скажет такое простое: «Мы помирились», а просто продолжает стоять и с неким удивлением смотреть в эти синие глаза, в каких читается только тревога и какая-то непонятная злость? И, склонив голову вниз, беглый преступник направляется за своим надзирателем. Но он сразу так и не понял, какой же это было ошибкой — встретить на улице этого черноволосого парня.       Где-то позади него, этого невысокого юноши, стоит важный для него человек без эмоций. Он не разговаривает нахально, не говорит спокойно, он даже не кричит! Курильщик просто стоит и наблюдает за тем, как кое-кто родной уходит, которому он так и не успел рассказать остальные секреты его жизни, их жизни…       Наверное, погода скоро должна испортиться, ведь это небо, на которое ты так любишь смотреть, закрывают тучи. Что произойдет с тобой, если ты не увидишь это прекрасное небо? Что с тобой будет, если ты не увидишь меня?..

Но что-то пошло не так…

      Я иду совсем рядом с тобой, не оборачиваясь. Мне всего лишь захотелось заглянуть в тот пакет и узнать, что ты купил, тогда почему же?.. Откуда ты достал такое, отчего мне вовсе не хочется идти с тобой и вообще находиться рядом?.. Там лежат препараты… И это были не какие-то там транквилизаторы в виде бензодиазепина, обеспечивающие снотворный эффект, нет… Это был психотропный препарат: «Аминазин»… Неужели ты тоже был среди этих стен? Неужели ты не просто так всё это время был так дружелюбен со мной? И правда ли то, что вокруг одни психопаты?..