Отсутствие

      Всегда ли хотелось верить, что все мы под надёжной защитой?.. Наверное, в голове могут мелькать эти нелепые мысли, что иногда заставляли напрягаться, чувствовать на собственной шее удавку, которая могла затянуться как от чужих рук, так и от своих до такой степени, что вскоре после этого человек вовсе перестанет двигаться в каком-либо направлении, ведь в нём засядет маленькое и слишком противное ощущение того, что он может погрузиться на дно от этой самой защиты. У меня появилось такое ощущение… — Ты долго ещё будешь разглядывать дома в окне? — самый странный, иногда добрый, даже приятный слуху голос. Парень тоже сегодня слишком странный. — Том?..       Ты повторяешь моё имя который раз, а на душе скребут кошки, у которых, по-любому, вместо когтей лезвия, что готовы исполосовать каждую частичку того, чего почти не осталось. Ну сколько можно?       Мне захотелось поверить в то, что я не зря закончил с попытками самоубийства, ведь встретил однажды человека; он мне дорог, честно… Перебинтовывал мои ссадины и порезы, не спрашивая всё напрямую, ждал. И, черт возьми, ему, кажется, стоило огромных трудов завоевать доверие человека, которого он чуть сам не прикончил. И хочется передать одному человеку: меня беспокоит удушье. — Что с тобой? — ты не получишь ответа, даже не пытайся. Не хочется видеть твою милую и полную заботы улыбку — лучше ад.       Ты подходишь, но не слишком близко: грустный парень сидит на подоконнике, что-то, наверное, интересное разглядывая за стеклом четвёртого этажа, но вовсе не сообщает о своих наблюдениях за этой спокойной улицей, не комментирует вслух о том, что давно засело у него в голове. Наверное, только сейчас я смог понять, что изображено у тебя на запястье: мотылёк, а это, как никак, для меня странно, однако у меня и в мыслях не было судить тебя: это твоя эстетика — твои выборы.       Едва дотрагиваешься подушечками пальцев левого свободного плеча под мокроватой тонкой тканью, что не прижималось к раме окна, и как бы с «искренностью» пытаешься разузнать причину такого поведения через случайные темы в «19:34». К чему весь этот спектакль? Покажи мне сценарий, и я всё, что только можно, обещаю… разрушу.

— П-прекрати, Уил! — голос звучит неуверенно. Наверное, юноше с пепельными волосами страшно; наверное, этот день он уже проклял хуеву тучу раз.

      Где тот человек, который выводил меня из себя одним своим видом за считанные секунды, позволял себе понижать рядом со мной тон, когда слишком зол?.. Однако такой «те-а-тет» продливался недолго: ты всё равно остынешь, почувствовав облегчение, оттого что мы помирились, перестанешь со злостью в своих с посеребренным оттенком глазах так смотреть на меня и, блять, обнимешь наконец, поняв, что «… зря мы это». Ведь только такой единственый человек мне дорог. — Ты обижен на меня? — ты всё ещё здесь? Уходи! Проваливай! Да плевать, что это твоя квартира; я выгоню тебя из собственной комнаты, только бы хоть на минуту остаться рядом с одиночеством, подумать хорошенько, а там, так уж и быть, сказать тебе: «Просто задумался, не услышал…»

— П-пожалуйста, не на-ААА! — я редко когда втыкаю в свою речь вежливость и остальные ненужные слова из этикета, так почему тебе и этого недостаточно? Почему ты продолжаешь пропускать мимо ушей мои слова и всё также направляешь на мою оголённую спину напор воды из душа? Не знаешь ведь: я этого чертовски боюсь…

— Никогда… — я поворачиваю голову в твою сторону, но смотрю исподлобья; согласись, как-то по-детски, но внушительно. — Не делай так…       Тебя бесит абсолютно всё: серая футболка, которую я так и не оставил в квартире курильщика перед походом в клуб, и его запах, который она всё ещё помнит. Ты пытаешься отмыть меня абсолютно от всего, что связано с лидером, но я явно не пойму, для каких целей. В синих глазах наблюдается злость, стоит мне только заикнуться о том, чтобы вернуться домой, вернуться к моему человеку, поэтому каждый раз, когда ты уходишь на кухню или в ванную, я уже знаю, «что» ты запиваешь водой из стеклянного стакана…

Наверное, здесь слишком много таблеток. Наверное, ты просто слишком сильно падаешь…

— Я приготовлю нам ужин. — комната становится пустой, отчего и в лёгкие начинает поступать более свежий воздух. Мне кажется, твои руки пропитаны чем-то похуже самой свежей крови. К чему всё это? Извини, но я не театральная кукла, которая при подаче сигнала от прожекторов начнёт кланяться в знак благодарности, и уж вовсе не эмоциональный зритель, который радостно захлопает в ладони, стоит всем героям выйти из-за кулисов и сказать: «Конец!»       Всегда ли было так? Возможно, у тебя переизбыток радости оттого, что я жив, и ты, наверное, просто представляешь какой-то преждевременный глюк в голове, успокаивая себя снова и снова. Если это так, то где твои таблетки — очень важная для тебя упаковка с парой тройкой капсул?..       Клянусь, мне хочется ввести в вены разбавленный в воде парашок, предварительно поместив раствор в цилиндр с иглой, накапать в глаза яда из какой-либо пипетки и выпить несколько раз одно и то же успокоительное. А причина ведь серьёзная: я хочу выпрыгнуть из окна четвёртого этажа…       Нет, вы не подумайте… Я совсем не горю желанием умирать или хотя бы попробовать умереть: всё-таки в этом городе ещё живёт человек, ради которого хочется дышать.       Я прекрасно понимаю: парень, что бродит по этому городу в костюме справедливого полицейского, помешан; кажется, в его голове и не появляется что-либо другое — только этот алкоголик, только он. Но сегодня, видимо, черноволосый недооценил этого «беглого» преступника…       В руках и ногах появлялась некая непонятная и внезапная пульцация, зато именно лицо сохраняло невозмутимость, а это странно в подобной ситуации… Вперёд, Риджуэлл! Просто возьми и оттолкнись от этого чертового окна, перестань вцепляться пальцами за раму и подоконник! Пустыми криками, прямыми разговорами с тем человеком ты все равно ничего не добьешься. Просто возьми и выпрыгни! Ведь сейчас тебе… совершенно никто не помешает.       Да, тогда ты мог испугать огромное количество людей и ещё совсем маленьких детишек, внезапно пробив своим телом лобовое стекло одной из автомобилей или просто приземлившись где-то на асфальте, запачкав лужей из густой крови эту поверхность. Но что сейчас?       Почему тело никак не может поддаться вперёд, зная, что его обладатель не умрёт, какими бы не оказались последствия падения, зная, что сейчас на улице совершенно никого нет? Оттого ли, что рядом нет никакой защиты?.. — «Бесит! Взял и спустился!» — черноглазый лишь сдвигает брови к переносице, продолжая опираться носочками ступней на подоконник. Всё-таки гитарист стоит на корточках, с тем чтобы не создать лишнего шума.       Он ещё пытается уловить глазами что-нибудь, что могло бы смягчить его падение, осматривая ближайшие машины или любые другие отсечки. Как бы это печально не выглядело и как бы смешно не звучало — Риджуэлл не может закрыть за собой окно в качестве «глушителя», предварительно спрыгнув.        Как бы это было ни прискорбно, но Риджуэлл не может выйти из квартиры через дверь, как это делают все нормальные люди, ведь ключ от замка постоянно с его хозяином. Чёрт подери, и ведь не подобраться! — Надеюсь, ты не против запеканки на ужин, Том? — меньше всего хотелось сейчас услышать внезапно раздавшийся из кухни голос. Это вселяло страх, нежели смелость.       Через голову словно прошла какая-то пуля. «Давай, отпускай!» И ведь парень отпускает, медленно убирает по каждому пальцу от рамы окна. Руки совершенно не дрожат, но вот в глазах, наверное, можно было бы прочитать некое сомнение и боязнь. Видимо, ты не сможешь… Видимо, ты действительно слабак… — «Ты меня, конечно, извини, но…» — перед глазами всё плывёт, и лишь иногда встречаются с перерывами чужие окна. По всему телу бьёт воздух, что-то вдавливает, отчего так и хочется свернуться в клубок, только бы не ощущать этого. Но всё происходит слишком медленно: британец, как ему кажется, медленно переворачивается, не то прижимая руки к себе, не то болтая ими в воздухе. Наверное, время издевается над ним. — «Кажется, сегодня ты будешь ужинать один…» Я всего лишь хочу вернуться к тебе… Разве это не дозволено?..

***

      Ты скоро сорвёшь с рук все наклеенные пластыри, не порань и без этого измотанную ссадинами и синяками кожу. А кого ты вообще услышишь в этом городе? Тихие напевы, перерастающие в крики, будут раздаваться между стен старых домов, отчего те могут и затрещать; на асфальт упадут маленькие кусочки расколотого бетона, — и снова прожектора, снова громкая музыка, от которой можно почувствовать странную пульсацию в грудине и ушах; снова ночью город будет поглощён шумной и яркой суматохой.       Многие могут не согласиться с тем, что танцевать ночью в клубе с бокалом алкоголя приятно. Парень с русыми волосами и серебряными глазами тоже отказывается принимать весь этот бардак в головах молодёжи. Он хотел плевать на то, что это место является самым подходящим для продажи «сладостей» или для полного отлёта от всего мира. Ему уже не нужна такая шумная и полная приключений жизнь: он скучает по тем холодным рукам, по тому дню, когда они сидели на перилах и отмечали давно прошедший день рождения, когда он впервые прикоснулся к одному злому и пьяному музыканту губами… И как же здесь, скажите, не рвать на себе пластыри?.. — Ты что-нибудь разузнал?.. — спрашивает коммунист; в голосе ни капли дрожи или какой-то неуверенности в себе. Неправда, не верьте. Он просто слишком хорошо скрывает… — Уильям Нортон: двадцать три года, родной город: Луанда, раньше работал в колонии для особо опасных преступников, сейчас же перевёлся на обычного полицейского; бывший пациент психиатрической больницы «К…» — как по маслу, ответы проникают в самую глубину мозга явно не имея намерений поскорее выскользнуть; такую информацию курильщик не пропустит мимо ушей, ведь готов выучить о том парне абсолютно всё. Но сейчас прерывает иногда подрагивающий голос, напоминающий маленькую скулящую собачонку, одним жестом руки: разговаривать не хочется.       С ним что-то случилось? Ну да, лидер стоит где-то в подворотне вместе со своим подчинённым-безумцем, пытаясь сосредоточиться на том, как бы ему вытащить его британца из рук полицейского. А что же ещё может случиться! — Вот ур-род… — как-то непонятно шипит, точно змея, а ведь в словах слышно ещё и рычание. Но, наверное, именно после последних строчек из подрагивающей речи подчинённого Ларссон получил патрон в голову: пальцы на руках начали дрожать, губы — иногда подёргиваться. Значит, он сейчас рванётся вперёд. Значит, в каком-то укромном местечке города произойдёт взрыв. Ты находишься не под той защитой, которую успел внушить себе и которую успели внушить тебе, Томас…       Ему хочется побеждать в сторону дома полицейского, сорвать с петель все возможные двери, которые только помешают зайти в эту квартиру, и забрать своего важного человека из плохих рук — что-то всё-таки преградило… — Постой! — меньше всего сейчас хочется слышать этот голос, после этого всё же осознав, что это его бывший лучший друг. — Торд! — Что ты здесь забыл?! — норвежец снова рычит, посылая ко всем чертям свою сдержанность, привязанность к абсолютному контролю своих действий.        Знаете, непросто стоять с полной непоколебимостью на лице, в то время как перед тобой стоит человек, по вине которого ты потерял абсолютно всё ценное. Но если бы ценил, то врал бы?.. Вот именно: врал бы, из-за того что ценит… — Я не такой уж и глупый, знаешь ли… — и правда: что-то поменялось в этом голубоглазом парне за пару дней. Возможно, это итог того, что Эдд просто обработал «пару» синяков и ссадин на лице и шее нарцисса после драки? Вряд ли… В нём действительно что-то поменялось. — Я знаю, куда ты отправишься, и пойду с тобой.       Времени спорить с этим рыжеволосым в обрез, а ведь в некой квартире спрятано от всех посторонних глаз самое дорогое для обладателя вечно торчащих вверх рожек, самое ценное. И стоит ли сейчас снова бросаться с криками на этого веснушчатого парня, что предлагает свою помощь так настоятельно, в то время как в жизни хаос?       Он молчит, о чём-то ещё думает и не разговаривает абсолютно ни с кем. Он всего лишь одержим спасением его любимого бездельника. А какие ещё признаки жизни вы ожидали? И как-то резко, нахмуривая брови с сжимая кулаки посильнее, выдаёт очень важное:

«Погнали!»

***

       В одном тихом и одиноком месте, между стенами домов, с которых, наверное, совсем скоро посыпятся маленькие кусочки бетона или кирпичей, стоит машина: она маленького размера, совсем старая и довольно-таки плохого качества; передние и задние фары в огромном количестве трещин. По всей видимости, у этой машины нет сигнализации, ведь, будь на её месте другой автомобиль, и эта подворотня сразу перестала бы быть тихой и одинокой.        А причина-то страшная: наполовину снаружи автомобиля, наполовину — внутри лежит парень, который, кажется, совсем не высокого роста; который зацепился правой рукой за сдавленную крышу, иногда скользя по ней подушечками пальцев; голова, левая рука и ноги по колено которого свисают с погнутых рам транспорта. Лобовое полностью продавлено, в некоторых местах даже видны пробои, и лишь в трёх углах ещё остаётся небольшая «паутина» из отдельных кусочков торчащего в разные стороны стекла.        Он не стонет от боли, не кричит, просто лежит, потому что ему плевать… Плевать, в каком он сейчас положении, плевать, в каком состоянии находятся его ноги, руки, тело, голова и шея. Просто юноша с пепельными волосами всего лишь на несколько секунд задумался том, насколько же долго он ходит вокруг «башни». В таком случае… Страшно, наверное, представить, что творится со спиной. Ведь именно так, свернувшись в комочек во время падения, алкоголик продавил под собой лобовое стекло. Наверное, действительно больно, представьте?.. — «Я… и правда спрыгнул?» — в глазах что-то мутнеет. Возможно, у парня сотрясение, однако это никак не влияет на его лицо: такое же холодное, совсем без эмоций и какой-либо кривизны из-за боли.        Внезапно и резко, гитарист поднимает голову, с тем чтобы хоть как-то привести себя в чувства и иметь возможность посмотреть на то окно на четвёртом этаже, однако в совершеннолетнем парнишке совсем не было намерения поскорее рассмотреть свои травмы. Ему всё ещё нужно убедиться в том, что он спрыгнул… Но стоило парню сделать это опасное движение, как всё тело тут же вздрогнуло от внезапно нахлынувшего болевого шока. Теперь с такой же резкостью алкоголик чувствует глухое столкновение затылка со слегка погнутой рамой, зато острое пронизывание шеи кусочками торчащего стекла.        Слышен хруст… Ещё один… Это британец пытается дотянуться хотя бы правой рукой до колен и вытащить ноги из этого «зажима», предварительно схватив за ткань нижней части гардероба, поэтому только и слышно, как стекло похрустывает и сваливается маленькими кусочками с машины. Но стоит ему только дотронуться до ног, рука сразу же одёргивается, черноглазый начинает шипеть и проклинать всё, что только можно, даже свою собственную руку. И ведь это правда: на несколько секунд Риджуэлл даже горел желанием просто взять и отрезать руку, но только правую, так как от левой вряд ли сейчас есть какой-либо толк: у Томаса вывих. Просто особенно сейчас не хочется никакого контактирования с ногами. Видимо, там будет много синяков… — Кхык. Вот же… Дерь-мо… — музыкант зажмуривает глаза и сцепляет зубы, но совсем не рефлекторно, нет. Просто он до сих пор всей душой надеется на то, что просто возьмёт и сбежит от этого полицейского к своему человеку и что там, на четвёртом этаже, его совершенно никто не услышит. Но сегодня удача, видимо, решила совсем отвернуться от юноши…  — ТОМАС! <…> КАКОГО ТЫ <…> — возможно, парень, что решил выглянуть из окна по причине долгого молчания в ответ на его вопрос, что-то не договаривает, а, может, это у Томаса не всё в порядке с головой, так что он слышит только обрывки. Однако никакого звонка не было ни в голове, ни в ушах.        Пепельно-волосый лишь расширяет глаза, мгновенно вцепившись в эту продавленную крышу ещё сильнее, и имеет бешеное желание наконец встать. «Хватит разлёживаться!» Да, возможно, смешно прозвучит: эти внезапные крики Нортона стали стимулом Томаса, чтобы поскорее выбраться из автомобиля. Это как игра в догонялки: главной задачей является убежать от того, кто будет догонять…        Может, черноглазый выбрал не самое подходящее время, чтобы убежать, но другого шанса могло и не представиться. В следующий раз он уже не сбежит, не выпрыгнет из окна и уже точно не приземлиться на какой-либо автомобиль, который мог бы смягчить падение музыканта. Он ни о чём не жалеет… — Давай же!.. — всё же желание встретиться с любимым человеком гораздо сильнее какой-то боли, именно поэтому юноша снова сгибается, снова пытается помочь руками вытащить ноги, уже просто не обращая внимание на то, что может такими не аккуратным движениями сделать себе только хуже. — Т… Твою мать!        Внезапно раздался протяжный и скрипучий звук, а за ним и звук разрыва тонкой ткани. Видимо, получилось вытащить ноги, но не без последствий: британец снова шипит, на несколько секунд зажмурив глаза, но всё же продолжает вытаскивать конечности из согнутой рамы, которая все это время сдавливала колени. И всё бы ничего, но эти маленькие кусочки стекла уже не такие прозрачные: они запятнаны кровью. По всей видимости, это погнутое железо стало слишком острым на какой-то стороне, и Риджуэлл всё-таки поранил правое колено, зацепившись нижней частью гардероба за эту самую сторону.        Но времени осматривать свои раны совсем не оставалось. Этот синеглазый парень может в любую секунду появиться перед этой старенькой и покоцанной машинкой и… забрать Томаса? — Да щас! — кажется, собственные мысли, которые иногда заходят в не самый хороший тупик, придают даже больше сил и желания выбраться из этого ада.        С грохотом парень вываливается из автомобиля. Совсем сухой асфальт потихоньку заполняется кровью из раны на ноге и спине. Всё-таки оттуда торчат несколько довольно острых осколков. А Томасу плевать: в мыслях всё проигрывает повторное «Получилось!». Кажется, большей радости могло и не быть… И ведь могло. — ТОМ?! — но если всё же поймают… …то ты будешь считаться проигравшим.        Пепельно-волосый уже понимает, кому принадлежит этот голос, только вот он сам не хотел бы это принимать. Действительно хотелось уже взять и забыть этот голос, который так настоятельно втирал ему в колонии, что он — слабак; который несколько дней назад совсем изменился, поменялся на подозрительно добрый и заботливый. — ЗАЧЕМ?! — не нужно. Не ломай комедию именно сейчас, ведь я прекрасно понимаю, что это всё не просто так. Тебе ведь всё равно что-то от меня нужно — ты скажи, только не держи под тоннами цепей и сотнями замков. Я ведь… всё равно выберусь.        На несколько секунд мне показалось, что я нахожусь в сплошной невесомости. Здесь ушла вся фантомная боль и то самое удушье, все те порезы не имели значения, пока… До меня не дошло, что это ты поднял меня с холодного асфальта, схватив за горловину синей худи, предварительно присев на корточки.        Поднимаю на тебя чёрные глаза, а ты прекращаешь говорить, и так внезапно устанавливаешь свой взгляд на одной точке, как в колониях устанавливают видеокамеры. И взгляд какой-то… преступный. Хотя мне ли подозревать кого-то в преступлении?.. — Не поцарапал… — внезапно, твои пальцы касаются моего лба, правой щеки, проводя подушечками всё ниже. Ты уже дошёл до шеи, после чего на несколько секунд замер. Видимо, только сегодня заметил давно заштопанные линии на горле. — Всё… нормально…        Однако, переведя взгляд с лица на тело, твои глаза становятся всё шире. Всё дело, наверное, в крови под коленными чашечками. Да нет, всё дело в тебе!.. — Пусти! — но есть ли смысл вдалбливать в тебя эти слова, которые ты будешь все время считать ненужными и пропускать мимо ушей?.. Конечно есть! Просто однажды ты поймёшь, пусть и не без отрицательных эмоций, что я хочу уйти, что я хочу увидеть одного человека, который мне очень дорог; что я хочу жить. — Ты… Ты поцарапался! — …пусть для этого и понадобится достаточно много терпения. — К-как ты мог, Том?!        Единственное, что сейчас напрягает даже больше, чем моё в край изрезанное тело, это твоё необоснованное волнение за какие-то царапины. Ты разглядываешь их слишком пристально, иногда переводишь взгляд на меня и лишь как-то слишком быстро подёргиваешь веками. Кажется, ты забыл дома таблетки… — Твою м-мать! Да отвали! — а тебе, что в лоб, что по лбу, что крой тебя матом: в синих глазах играют бесы. Они, наверное, слишком непослушные, слишком уверены в себе и своих грязных делишках, о которых я бы очень хотел узнать. Ведь в одном деле я всё-таки найду своё имя, с окончанием поняв, что к чему, а именно: зачем я тебе… — Зачем ты… снова хочешь оставить меня одного?.. — что-то невнятно шепчешь около виска, и только в этот момент я понимаю, что ты меня обнимаешь, крепко прижав к груди. Перед глазами до сих пор что-то плывёт, но это не мешает разглядеть твоё перекошенное от страха лицо. Не хочется тебя расстраивать, но сложно представить, что произойдёт, если ты не услышишь глухие постукивания из-под моих рёбер. Для тебя было уже шоком то, что ты видел меня на ледяном бетоне с порезами на запястьях и на шее. Это из-за меня ты стал таким?.. — Что тебе… сде-лал священник? За ч-то ты… так… с ни-м? — раз уж ты совершенно ничего мне не рассказываешь, я решил сам спросить. Да, это рискованно. Да, возможно, я ошибаюсь, ошибочно обвиняя тебя, но… Тогда почему же ты так внезапно начинаешь дрожать, метаясь взглядом по окровавленному асфальту?        Тоже дрожащими руками, я провожу вдоль левой, с моей стороны, ладони, медленно переворачиваю и как бы растираю большим пальцем немного выше запястья, попадая прямиком по татуировки в виде мотылька и каких-то полос. Кажется, я в неадеквате. — Он крестил моих… племянников. Девочку и мальчика. Им было по семь лет… — ты что-то продолжаешь шептать, я — слушать. Совсем ничего не хочется говорить, не хочется шипеть, оттого что некоторые участки тела до сих пор ужасно сильно болят, а в голове, казалось, был полный беспредел. — А через месяц они умерли… Но у кого из нас в голове ещё беспредел, когда с жизнью творится такое?..        Почему-то захотелось остановить тебя. Просто не захотелось слушать дальше, потому что кажется, что дальше только хуже и хуже. Как оказалось, чутьё совершенно не подвело, ведь ты произнёс такое волнительное, но на самом деле страшное: — Но три года назад я встретил тебя… И понял, что один из них всё-таки вернулся ко мне, только с другими глазами и немного иными чертами лица. — Прекрати! Перестань! Не продолжа… Ай! — я пытаюсь вырваться — ты только сильнее сжимаешь, делая этим мне ещё больнее. Знаешь, совсем не хочется быть чьей-то заменой и для тебя… Теперь мы с тобой оба на коленях, но перед кем?..        Ты по-прежнему сжимаешь меня в «объятиях», а я чувствую, как с колена вытекает кровь, как иногда звонко ударяются маленькие кусочки стекла об асфальт, в следствие того что ты буквально выдавливаешь из меня эти осколки. Тебе абсолютно плевать на то, насколько другим больно, ведь тебе нужно только идеальное лицо и тело, которое будет более схожим с тем пацаном. Даже когда ты говорил, что не выдашь меня, это было не по причине того, что мои угрозы как-то на тебя подействовали. Ты просто, видимо, нашёл идеальную замену тому мальчугану.        Однако ты останешься для меня простым полицейским, который называет меня слабаком… — ОТПУСТИ ЕГО, УРОД! — мы оба замираем. Мы здесь все замираем, но только на определённое время. Здесь звучит слишком знакомый голос, он слишком родной, слишком приятный для ушей, который внушает, что все в конечном итоге будет хорошо, что Ларссон всё-таки добьётся от жизни невозможного…        Я пытаюсь максимально вытянуть шею, выглянуть из-за спины черноволосого и поскорее увидеть тебя, но таких трудов проделывать, как оказалось, не стоило: внезапно, во всём теле снова ощущается невесомость, даже ступни практически не достают носочками обуви до пола. Это Нортон снова поднимает меня с асфальта, по-прежнему сцепляя в объятиях.        Но спустя секунды ноги всё-таки чувствуют под собой поверхность, на спине больше не ощущается тяжесть, только с ноги все также продолжает вытекать кровь, давно впитываясь в тёмную ткань нижней части одежды. Кажется, теперь я могу увидеть тебя…        Запыхавшийся вид, глаза, полные ярости и совершенного отсутствия контроля над собой — да, это он; это тот самый любимый курильщик с вечно торчащими вверх рожками из русых волос. Рядом с ним чёрные глаза, хоть и с большим трудом, улавливают того самого высокого веснушчатого парня по имени Мэтт. Того, который однажды рассказал одну очень плохую и печальную историю; который однажды дал маленький пакетик с капсулами маленькому мальчишке, что в свою очередь накормил этой гадостью свою сестру, а после и себя; и который сейчас набирает в телефоне номер полиции и скорой помощи. Да, он тоже здесь и, наверное, затем, чтобы наконец исправить свои ошибки. — Т… То-рд… — черноглазый шепчет что-то непонятное, отцепляется пальцами от кофты синеглазого и пытается сделать хотя бы один шаг вперёд, наплевав на то, что у него травмированы спина и нога, что у него сотрясение, ведь перед глазами всё иногда начинает плыть. Британцу бы просто сделать шаг к нему вперёд. Но сегодня полицейский вряд ли отпустит «беглого преступника»… — Не уходи… Я тебя… ни за что не отпущу… — чёрные глаза направлены на серые, зато слова алкоголик слышит совершенно чужие. Не норвежца, не Мэтта, а Уила. — А мне и не… н-н… нужно твоё разреше-ние! — юноша пытается как-то протестовать, но краем глаза замечает, что коммунист всё-таки приближается. Зря… Не нужно делать лишних движений рядом с психически-неуравновешенными людьми. — СТОЙ! СТОЙ НА МЕСТЕ! — это не поможет: когда Ларссон в ярости, его вряд ли что-нибудь может остановить, так что можно даже и не пытаться. Но, кажется, не сегодня…        Эта улица и правда перестала быть такой тихой и одинокой, ведь среди этих старых стен раздаётся вой сирен, что принадлежали полицейским машинам. И они слышат выстрел, слишком много выстрелов, которые, к сожалению, были направлены на красноармейца. — Торд! — здесь слишком много разных криков, и все они скрывают в себе ярость, печаль, страх и большую боль. Боль оттого, что сейчас перед черноглазым стоит его любимый курильщик примерно в четырёх-пяти шагах, что сейчас в его глазах уже не видно ни капли ярости, а лишь безразличие, что сейчас это вовсе не Риджуэлл так яростно и громко выкрикнул имя русоволосого и что его тело изрешечено пулями, одна из которых попала прямо в сердце…        Он молчит и продолжает стоять также ровно, без единого запинания, покачивания или других признаков того, что ему хотя бы больно, только вот…        Наверное, Ларссон не издаёт ни звука именно по той причине, что Томас на него не смотрит… Гитарист просто склонил голову и тоже молчит, скрывает что-то важное и совсем не хочет поделиться важными словами. Нет, он делится, но только через обычные жесты рук, ведь именно его пальцы сейчас тянутся к синей худи, которая начала постепенно намокать от крови на грудине…        Ничего не слышно, точнее оба не слышат совершенно никого. Не слышат продолжительный вой сирен, крики выходящих из машины полицейских и крики Мэтта, звук побрякивания, так как пистолет где-то позади Томаса наконец упал на пол. Обоим плевать хотелось на происходящее, ведь в голове и где-то внутри творится действительно страшный ад.        Оба глухо приземляются коленями на холодный асфальт, наверное, оба очень сильно кричат, просто мы этого не услышим; оба проклянают этот мир, заявляя о его несправедливости.        Чёрные глаза всё также отпущены на окровавленное пятно на худи, серые же так и не отрываются от этого бледноватого лица и волос пепельного цвета. А так хотелось прокричать: «Подними голову и посмотри на меня!», но, кажется, из всех не сказанных курильщиком слов, Томас слышал каждое.        Именно поэтому музыкант сейчас так медленно поднимает голову, именно поэтому его чёрные глаза теперь тоже не отрываются от серебряных и именно поэтому перед тем, как грудина немного дёрнулась, а тело поддалось вперёд и потеряло равновесие, юноша улыбнулся…        Как бы странно не звучало, но кто-то закрыл глаза на прекрасном закате, что особенно сегодня отлично от всех остальных дней сверкал различными тёплыми цветами в виде канареечного и медового.        Но ещё сегодня двое потеряли одного человека, но по-разному: Уил — замену, Ларссон — жизнь.