Отсутствие

— Не трогай меня! — резкий и грубый только из-за неожиданного визита и впоследствии испуга, но это совсем не освободит его от ответственности. А если сказать на языке Ларссона, то «кармы». — У меня есть права!

— Тогда воспользуйся своим правом молчания, и заткнись, мр-разь…

«Наша с тобой служба окончена…»       Иногда хочется остаться без глаз: нет ни малейшего желания видеть завтрак, обед или ужин у себя на столе; не хочется слышать ни малейшего шума или хотя бы шороха от простого прикосновения тюли с подоконником. Руки сразу так и чешутся, чтобы зажать кнопку на зажигалке, а после бросить это маленькое изделие, от которого могут быть далеко не маленькие последствия, прямо в эту самую тюль.       Находясь на улице, становится ещё тяжелее, ведь куда ни поверни голову — везде кто-то разговаривает, кто-то перешёптывается. И совершенно никто не подозревает, что мимо них проходит убийца, который однажды на каких-то сорок пять минут потерял сознание вместо того, чтобы умереть, однако в сердце был воткнут нож; который два дня назад снова упал на колени, не чувствуя собственного биения, и который проклинал себя за отсутствие многих застрявших где-то в горле чувств при виде того, как его любимый и единственный человек больше не стоит на своих ногах и уже не смотрит на него с улыбкой.       Просто однажды у этого пепельно-волосого юноши произошёл стокгольмский синдром, * и это, наверное, неправильно… Поэтому сейчас вряд ли кто поспорит с тем, что по нам обоим плачет психиатрическая больница.

***

      А что вы… думаете о жестокости? Наверное, это ужасное качество, что как бы отделяет человека непрерывистой чертой от остального мира. Возможно, оно появилось из-за чувства превосходства над всем, что его окружает, а может, этот человек болен. Болен обстоятельствами…       Не совсем одинокое место, частицы пыли в воздухе и создающие напряжение бетонные толстые стены. Это, видимо, склеп… Здесь какие-то двери, а за ними обречённые на наказание люди. Здесь нет справедливости — одна строгая дисциплина и полная тишина. Непонятные охранники у дверей в специальных комбинезонах, из-за которых порой даже не проглядывает и частичка лица, ведь они в шлемах и с автоматами. Что ещё нужно для предотвращения чрезвычайных ситуаций? Человек, стоящий напротив всех этих дверей, что тянутся шлейфом вдоль всего коридора, и у каждой из которых какая-то своя история, явно не закончившаяся хорошо. — Ты кто такой? Что здесь забыл?       Он совершенно спокоен; строгий костюм, состоящий из белой рубашки, чёрных кожаных перчаток, что захватывали только половину тыльной стороны ладони, и строгих брюк; лениво поднятые глаза, в которых не замечается ни малейшего признака слёз или какой-то отдельной тревоги. Парень сосредоточен не на том, как в его сторону неспеша направляются чужие взгляды через затемненное стекло на головных уборах. Его интересует то, что находится за железной и исцарапанной дверью, на которой ясно выделяется номер «211»…       Как-то официально сделав пару шагов вперёд, норвежец заставляет двух молодых парней немного напрячься, а одного из них даже покрепче сжать в руках огнестрельное оружие. (Но сегодня явно не этот охранник убьёт человека за несоблюдение правил колонии или по какой-либо другой причине.) Еле заметно подёргивает уголком губ и наконец устремляет взгляд в ответ на контролеров. Но, как говорится: «Затишье перед бурей» И это значит хотя бы то, что курильщик не в себе, и поэтому не стоило бы ничем не провинившимся надзирателям заглядывать в посеребренные глаза.       Русоволосый совсем ничего не объясняет, а просто ставит перед полицейскими небольшой, но довольно толстый кожаный чемодан, лишь деловито и расслабленно вскинув бровями вверх. — Захотелось проведать своего давнего друга…       И почему-то ведь действует… Почему-то ведь сейчас перед Ларссоном без какого-либо противного скрипа открываются те самые двери, за которыми полтора года сидел его любимый преступник. Полы без каких-либо плиток — он, наверное, сильно мёрз по ночам в кровати. Однако кто знает, спал ли алкоголик вообще…       За спиной остаются лишь удивлённые лица и подрагивающие руки, пальцы которых с жадностью пересчитывают стопки зелёных купюр в кейсе. Лидер бесшумно водит подошвой обуви по полу, медленно и не спеша отталкиваясь, несмотря на то что где-то внутри разгоралось бешеное желание забежать в эту небольшую комнату. Забежать, и устроить теракт…       Слишком много кусков пыли, какая безо всякой пощады лезет в гортань и просто застревает там, заставляя пострадавшего начинать откашливаться и закрывать рот и нос свободной рукой: в другой находится нетолстый скрученный в несколько колец канат, который только на первый взгляд может показаться обычной верёвкой, и что-то ещё… Нет, это даже не ключи от камеры, которые норвежец успел прихватить с собой, пока надзиратели пересчитывали стопки денег. Но что-то важное… Может, заточенная сигарета?..       Но какие бы условия в этой маленькой камере ни были, красноармеец доведёт начатое до конца, а именно: его целью являлся не осмотр места, в которое однажды заточили его черноглазого юношу, а животное, которое сейчас находится в неподвижном состоянии лёжа на кровати.       Закрытые глаза, равномерные спокойные вдохи и выдохи: парень, который раньше носил ту же форму, что и люди за железной дверью, сейчас лишь в оранжевой форме, которая вроде как должна была поставить окончательный крест на жизни синеглазого. Но если бы поставила, то зачем тогда Торд пришел бы сюда?.. Верно, красиво и строго по соблюдениям всех правил этикета подать холодное блюдо…       Тишину и холод в комнате, казалось, ничего не нарушает; лишь тихие и спокойные пошаркивания подошвы о расколотые кусочки бетона на полу. Однако, как если бы пара молодожёнов начинали кричать друг на друга вследствие недопонимания и окончательного разрыва нервов, началась ругань из-за стены. И вроде бы никаких матов и другой лексики, но слишком тяжёлые и непонятные фразы.       Полицейские уже давно сняли шлемы, с тем чтобы было удобнее считать поданные им в качестве взятки или платы за «свидание» с преступником деньги, но сейчас замирают. И ведь вовсе не от того, что пару минут назад за дверью произошёл некий скандал, а из-за того, что оба услышали мимолётный и тихий вскрик, после которого следовала только тишина. Сейчас больше всего сглатывать ком в горле заставляет далеко не это.       Глаза нервно бегают по полу коридора, иногда мелькая по видеокамерам в углах коридора, которые оказались отключенными, а иногда направляясь к своему напарнику, наверное, с тем чтобы найти в таких же испуганных глазах поддержку или что-то вроде того, а руки лишь с дрожью прижимают автомат к груди. Сейчас ни у одного охранника нет смысла показывать свою итак отсутствующую непоколебимость, ведь из-под двери вытекает лужа тёмно-красной и густоватой крови…       А после, лишь молча проводив взглядом убийцу и совершенно ничего не предприняв, они наконец зайдут в комнату, объятые ужасом. Они обязательно зайдут, но выдержит ли их психика при виде подвешенного к кровати вниз головой парня, с кончика носа которого капают капельки крови?       Да, возможно, после этого они и позовут охрану, поднимут шум насчет того, что камеры в ближайшие полчаса были отключены, но после всё же заметят важное послание: как если бы из открытого конверта выглядывал уголок письма, так из-под кожи и вен на запястье торчал небольшой свёрток уже совсем не белого цвета.       Конечно, охранники не поймут смысл текста, который был написан на той бумажке, однако для некоторых людей эти слова значат гораздо больше, ведь то самое «Наша с тобой служба окончена» было адресовано именно Уилу, который теперь уже не будет пользоваться людьми…

***

      Сейчас парень с вечно торчащими рожками на голове стоит у чужих дверей, иногда покачивается или просто с большим трудом сглатывает подступивший к горлу ком, нахмуривая бледное лицо и прищуривая совсем стеклянные глаза. Хотя бы поэтому его нельзя назвать человеком, у которого ничего не случилось. — Торд? Что случи?.. — но не имея возможности договорить, веснушчатый парень застывает. Застывает и не говорит ни слова, потому что его друг пребывает в страшном состоянии, начиная от подёргивающихся век на глазах и заканчивая дрожащими коленями; и потому что Харгвиз сейчас слышит самые ужасные звуки, а именно: звуки ломающегося голоса лидера, отчего появляется ощущение, что парень вот-вот заплачет, начнёт швырять первые попавшиеся под руку вещи в стены и кричать. Это определённо самый худший звук голоса человека… — М-мн… М-не… — но сегодня явно не его день, ведь сейчас в ушах раздаётся радостный голос Эдда, который скоро выйдет из соседней комнаты и направится встречать запоздалого гостя к ужину. Ларссон лишь снова зажмуривает глаза и проглатывает новый ком, чувствуя в уже красном горле удушье и тупую боль. «Не иди сюда, прошу… Тебе не стоит это видеть…»       Но все эти скрытые желания никак не приводятся в исполнение — спустя пару секунд к голубоглазому подбегает невысокий и слегка пухловатый юноша, который до встречи с красноармейцем был перевозбуждён от радости и который уже был готов сказать «Привет» и Томасу, но что-то пошло не так… — Т-торд? — коммунист лишь хмуро смотрит на Гоулда исподлобья, как-то несмело опираясь правой рукой о дверной косяк. И Торд уже прекрасно понимает, что так легко и непринуждённо ему не удастся выполнить просьбу его любимого гитариста и сказать обещанное «Мы с ним помирились…» Поэтому он будет лишь игнорировать, он постарается… — День-ги… Все, которые ты хра-нишь в сейфе… — времени совершенно нет, нервов тоже совершенно нет. Есть только желание достигнуть недавно поставленную перед собой цель, и ничего лишнего. — Пожалуйста, Мэтт…       А у Харгвиза и язык не поворачивается, чтобы возразить что-нибудь, ведь после этого нарцисс просто почувствует себя последней тварью на земле и перестанет называть себя другом русоволосого. Сейчас веснушчатый парень не знает, чем могут помочь норвежцу деньги, но послушно ненадолго удаляется из коридора. — Торд, что с тобой такое? Где Томас? — не говори. Прошу, не произноси ни единого звука, а иначе я могу натворить что-то ужасное. Просто замолчи. Просто хотя бы сейчас… не произноси его имя. — Вы что, подрались? Почему он не п?.. Но не всё так просто… — Замолчи! — спустя секунды после этих уже ненавистных вопросов коммунист жадно вцепляется перебинтованными пальцами в волосы, в вечно торчащие вверх рожки и просто оттягивает в разные стороны, сцепив зубы от боли, но прекрасно понимает, что этого будет недостаточно, чтобы её унять. Совсем не достаточно… — Он умер!       Да, лидер понимает, что этот юный парень просто волнуется о нём. Но сейчас норвежец не может переносить какие-либо звуки нормально: у него просто начинается истерика. — Чт?.. — ОН У-УМЕР! — но вся нервная система летит к херам — коммунист начинает кричать и совсем не останавливается вплоть до того, что голос начинает хрипеть. Разъярённый парень замечает, как из-за его внезапного крика на карих глазах пухловатого юноши начинают наворачиваться слёзы, а на губах дрожь, но даже это никак не может усмирить курильщика, ведь сейчас он не хочет чувствовать под собственными ногами землю. Он совсем забыл о том, что должен был прийти с Томасом на ужин. Но сейчас все его мысли далеко не об этом. — ПРОСИЛ ИЗВИНИТЬСЯ!       Грубо и отстранённо… Русоволосый не будет чувствовать после этого себя подонком или кем-то похуже: он уже почувствовал себя так, когда смотрел, как его беглый преступник ударялся и без этого посиневшими коленями об асфальт. Когда смотрел и молчал…       Что-то трескалось; сравнимое с плотью из мышц или нервными окончаниями мозга не могло не давать о себе знать — было больно, но только физически. И хочется как маленький мальчик произнести: «А, может, это всё было не по-настоящему?» А если всё же произошло — просто лечь спать в мягкую и уютную благодаря маминым рукам кровать, отвернуться к стенке, иногда мелькая взглядом по мелким трещинкам на старой стене, наконец закрыть глаза, — и ничего не было…

А есть смысл?

      В этих больших и наполненных слезами глазах ещё остаётся какое-то недоумение. Наверное, думает, что они всё ещё в ссоре и на каком-то расстоянии, и поэтому из уст коммуниста вылетают такие бешеные и ужасные слова. Но нет… Нет никакого расстояния, нет ссор, нет криков. Есть «мы», а, значит, «нас» и не станет…       Ларссон никогда не пил, однако Гоулд всё ещё надеется на то, что в горле норвежца застрял слишком повышенный градус, а в лёгких — чрезмерное количество никотина. Сейчас просто слишком обременён и слишком непонятен самому себе. Ну, а разве его друг поймёт?.. Но после пары неосознанных и вырвавшихся слов разве «друг»?       В коридоре становится заметен ещё один силуэт, в руках у которого довольно значимый кейс. Парень подходит немного ближе к сероглазому и с ноткой дрожи отдаёт его в чужие холодные руки. Спустя несколько секунд нарцисс тут же сгибается над любимым человеком, которые плачет, практически готов закричать и закрыть лицо руками, хватает за запястья и пытается рассмотреть в глазах хотя бы малейшее объяснение этим слезам. Но оно уже давно закрыло за собой дверь…

***

      На лицо опускается множество капель прохладной воды, которая вскоре растекается по всему телу. Он с закрытыми глазами продолжает чувствовать напор, запрокидывает голову назад и теперь уже ощущает давление на закрытые веки. О чём-то, не переставая, думает, и не скажет совершенно никому, если это действительно болезненная тема…

— Пожалуйста! Это очень важно для меня! — что он только не говорил, как только не упрашивал — человеку в белом костюме и маске не удавалось понять до конца намерения этого русоволосого парня с вечно торчащими вверх рожками из волос. — Я могу заплатить!

— Я не вижу в этом необходимости, — человек в белом что-то не совсем внятно бормочет себе под нос, потирает переносицу и всё-таки берёт из рук курильщика небольшой белоснежный чемоданчик, который по весу казался совсем не тяжёлым, но и не лёгким. — Я проведу эту операцию…

Но перед тем, как отстраниться от больничной кушетки, Ларссон кладёт в давно ослабевшие руки свой телефон…

      Но что-то идёт не так, и какая-то часть воды случайно забрызгивает плитки на полу. Норвежец не спеша выходит из душа, не уделяя особое внимание своим мокрым волосам. Местами шатается, а ноги немного подкашиваются. Также не спеша обводит полотенце вокруг бёдер, а после тянется руками за тряпкой, с тем чтобы подтереть ту часть пола, на которой оставалась вода.

— Почему ты не просыпаешься, Том? — давно усталые глаза тихонько бросают взгляд на всё те же неподвижные губы, которые за всё проведённое в состоянии смерти время даже не начинали бледнеть.

 — Что я сделал не так? — сейчас также тихонько коммунист останавливает свой взгляд на грудине, которая вовсе не поднимается вследствие вдохов и выдохов, а после на запястья, вены которых начинали отдавать серебряным цветом…

      Вся жизнь — одна проблема. В голове застревают собственные крики, а перед глазами стоят непонятные и ужасные картины одиночества. Прямо как та маленькая комнатка: пустая и грязная постель с давно изорванным в клочья матрасом, частицы, а иногда и куски пыли, которые вскоре застрянут в горле; противный запах сырости в камере, какой вскоре обязательно вызовет рвоту, и ледяной пол с мелкими камешками от бетона. Никого нет, лишь четыре ненужные стены, от которых захочется закрыть глаза, ведь таких стен в своей жизни норвежец порядком навидался.       Сейчас парень с рожками на голове застывает с тряпкой в руке, оставаясь в положении на корточках, ведь что-то не так. Кажется, он брал в руки тряпку, с тем чтобы убрать попавшую на плиты воду в виде небольшой лужи и множества маленьких капель. Тогда почему весь пол в ванной комнате в данный момент в крови?..

Он лишь осторожно касается кончиками пальцев немного выпирающих вен, замечая, как они начинают пульсировать. Да, по коммунисту давно плачет психиатрическая больница, но сейчас он просто хочет взять и вскрыть эти вены, наблюдая за тем, как из синих трубок будет вытекать вся ртуть…

— Н-н-н-а-ААА! — сегодня ночью соседи не смогут заснуть: доносящиеся ото всюду крики никак не могут прекратиться, ведь парню слишком больно. Крик уже давно стал хриплым — после этого горло долго будет болеть, но сейчас курильщику плевать на своё состояние, плевать на то, что станет с ним в течение пяти или семи минут, ведь он проглотил слишком много капсул.       Парень продолжает кричать, но уже не так громко. Хватается за волосы на голове и пытается оттянуть в сторону, оторвать. Он знает, что проявляется синдром трихотилломании, но для него это далеко не в новинку. В новинку то, что он действительно потерял единственного важного человека.

— Ну, проснись… — что-то тихо бормоча, он утыкается носом в перевязанные запястья пепельно-волосого. Он несколько часов сидит именно вот так: неподвижно. Ртуть вытекла, но что из этого? Сердце не бьётся…

      Перед глазами всё плывёт, заставляя иногда сжимать веки, только бы не отключиться, ведь ему ещё предстоит подставить висок под дуло пистолета и нажать на курок. Сейчас он совсем не кричит, не смотря на то что больно, не оттягивает волосы в сторону, имея желание вырвать их к чертям, и больше не кидает в рот непонятные таблетки и не вдыхает носом через свёрток из бумаги какой-то белый порошок на кухонном столе. Сейчас нужно просто дотянуться до пистолета. Взять и выстрелить… Сделать один щелчок, с тем чтобы тоже получить крылья и уже не чувствовать этой боли.       Однако что-то снова пошло не так: старый мобильный телефон, лежащий на кровати, позади лидера, начал подавать сигналы о входящем звонке. Это всё раздражает; это всё мешает сосредоточиться на том, чтобы не потерять равновесие и не упасть, не завершив начатое. Именно поэтому коммунист встаёт, именно поэтому, шатаясь, яростно хватает телефон и нервно несколько раз сглатывает, ведь видит на светящемся экране гаджета сообщение от своего собственного номера. 1:51

Забери меня из морга. Здесь очень холодно…

      Он ещё не до конца понял, что прочитал. В голове начинают вертеться мысли и предположения о том, что он всё ещё видит всё в размытом виде и что всё перед глазами плывёт. Однако ничто врать не может, а особенно жизнь и особенно сейчас о том, что…

Его одиночество — побочный эффект.