Отсутствие

      Сегодня не очень хорошая погода: в комнату иногда проникает неприятный и отдающийся табуном мурашек по коже ветер, оставляя на тёмном паркете мелкие частицы пыли; на небе совсем не проглядывают эти, казалось, мягкие и такие тягучие, подобные карамели облака. Однако кто считает такую погоду плохой?.. Тот ли, который сейчас побрякивает ключами, с тем чтобы закрыть входную дверь, который, по всей видимости, только вернулся с тренировки?       Для него в этом городе сегодня что-то не то, снова что-то не так, однако единственное место, где парень может почувствовать себя комфортно — это его квартира, в которой его постоянно ждёт его любимый алкоголик… А сейчас вопрос, и он серьёзный:

Где же среди всего этого может возникнуть желание умереть?..

— Заждался? — в ответ русоволосый слышит лишь тишину, в глаза бросается абсолютная безмятежность и такая слабая ленивая улыбка. «Он улыбается…» К чёрту все те дела, которые коммунист ещё не завершил; к чёрту эту проклятую работу и всех так называемых «дружков». Сейчас всё, что нужно лидеру — потянуться ладонями к его бездельнику. И он тянется…       Хочется сделать это нежно, однако желание, что нарастает просто с бешеной скоростью, преодолевает всю осторожность и мимолётные мысли о заботе к музыканту: сейчас в посеребренных глазах грусть, а, значит, парню с вечно торчащими вверх рожками из волос нужно тепло; его тепло.       К оцепеневшим от боли впоследствии усердных тренировок плечам тянутся тонкие бледные пальцы, слегка надавливая, сжимая, чтобы хоть как-то расслабить мышцы, хоть как-то отвлечь от этой ноющей во всём теле боли. Но Риджуэллу особо стараться и не нужно: того, что он рядом и просто касается Торда, уже более чем достаточно.       И хочется спросить: «Хорошо ли ты сегодня поспал? Соскучился ли?», но нет, норвежец выдаёт это простое «Заждался?». Сейчас особо много слов не нужно — оба всё равно будут молчать; каждый о своём, лишь иногда позволяя себе перешёптываться, посылать друг друга из-за слов, сказанных не к месту, или из-за какой-то нелепой попытки вызвать на щеках румянец, а после, простояв в обнимку несколько минут, лечь на кровать и заснуть, вдыхая родной запах и совсем незаметно оттягивая уголки пересохших губ в сторону, совершенно не обращая внимание на то, какой же у них всё-таки в комнате бардак. Им обоим это нужно… Так вот… Разве это происходит?..

В голове парня с карамельным цветом волос может скапливаться куча вопросов и ещё не достигнутых целей, если они не особо важны для лидера…

Но если всё же вскроется что-то основное и значительное, то Ларссон это так просто не оставит.

      Рядом нет его родного запаха и недовольной речи с матами — лишь насыщенные нотки стерильных бинтов и какой-то хлорки, ещё, кажется, омерзительной мази, которая до боли в коленях знакома с самого детства; одни противные ушам пиликанья неких препаратов, на которых мигают зашкаливающие цифры пульса и учащённого сердцебиения. Стоп, что?..        Серые глаза пробегаются по белому потолку, в некоторых областях которого становятся едва заметными тонкие и недлинные трещинки, не решаясь посмотреть куда-либо ещё, просто потому что страшно, потому что красноармеец не верит, что после множества патронов, потраченных на него чужим пистолетом, он всё ещё жив и что ему не всё равно… Но история, касающаяся безразличия, уже совсем о другом… И совсем серьёзная…

Один из вопросов довольно давно висит удавкой на шее: какого было тебе жить, не имея под рёбрами важной части?

Ведь я слишком часто замечал твоё безразличие к своей жизни в желаниях умереть…

А, может, всё дело в зеркале?..       Всё это время ты наблюдал за отражением на стекле, что висело над тобой целый год. Может, в этом вся причина? Может, в том, что первый человек, которого ты увидел, находясь на разорванной в клочья койке с огромной дырой в грудине,

был ты сам?..

— Слава Богу! — кажется, после таких слов захотелось принять их обладателя за Эдда, но в голове что-то звенит, не оставляя пациента в покое, из-за чего так и не удаётся определить, кому принадлежат эти слова. Поэтому всё же придётся опустить взгляд с потолка: по-прежнему веснушчатое лицо; голубые глаза, в которых, кажется, больше всех наблюдается огромное желание жить — то самое лицо с выразительными чертами, какие более чем приятны на вид. Это Харгвиз. — Я уж думал, что ты не очнёшься, Торд!       А позыв к разговору так и не появился — одна душераздирающая агония, которую сероглазый пока что ещё до конца не понял; слишком усталые, которые явно не от тренировок, глаза с каждой секундой теряют какую-то важную частичку, заставляющую жить, заставляющую дышать и принять то, что кое-кого рядом с этой больничной койкой определённо и чертовски не хватает похуже кислорода.       Русоволосый снова рассматривает потолок, слегка запрокинув голову, так как совсем недавно принял сидячее положение на кровати, желая не обращать внимание на недовольные разговоры в коридоре; видимо, слишком тонкие и ненадёжные стены… Ну да, Ларссон в толщине стен разбирается гораздо больше, чем в своих мыслях и внезапных порывах. Всё же… это плохо; всё же… болен. — Чьё? — слишком короткое, ровно такое же, как самый быстрый выдох, из сухих и холодных губ вылетает неприятное слово, касающееся довольно важной темы. Оба прекрасно понимают, о чём идёт речь, ведь сейчас перевязанная белоснежными бинтами левая рука касается грудины, к которой прикреплены некие тонкие трубки с присосками, для того чтобы на том самом экране небольшого «телевизора» высвечивались цифры, оповещающие всех о том, что пациент жив и что сердце у него, оказывается, ещё как бьётся. — Ты помнишь того парня с зелёными глазами? — и, получив в ответ слабый кивок, веснушчатый парень, заминаясь, продолжает: — Это… Его…       Здесь, в слишком белой палате, в которой лишь иногда проглядывают маленькие трещинки, очень тихо, ведь у каждого в голове проигрывает что-то важное, которое будет похуже любой мелодрамы или других трагедий в самых старых фильмах; что-то не сказанное, не высказанное друг другу. Оба знают об этом, но также молчат, ведь будет слишком много взрослых травм. — По собственному желанию? — да, иногда всё-таки нужно расплачиваться за свои грехи, но чтобы так. От одной мысли могла пробежать дрожь, но, видимо, не сегодня и, видимо, не у Ларссона. Он всё ещё не рассказал, какой творится в его голове бардак. — Да. — но нарцисс произносит это с каким-то сожалением. Неужели было жалко человека, который проводил опыты над людьми на пятнадцатиметровой глубине, по ночам поощряя себя дозой в шприце или белым порошком в маленькой капсуле. Но сейчас это совсем не важно.       Длинные пальцы вытягивают из кармана джинсов какой-то маленький свёрток бумаги с помятыми концами, но на этом не особо акцентируется внимание. Весь интерес внезапно куда-то пропал с того самого дня, и только парню с глазами металлического цвета известна причина, которую он вряд ли сможет объяснить своему другу, которую он вряд ли сможет понять сам. Это какой-то тупик… — Перед тем он сказал, что ты знаешь, что с этим делать… — безэмоционально лицо охватывает внезапно нахлынувшее удивление: всё-таки рыжеволосый научился держать язык за зубами и не лезть не в своё дело, оставляя на небольшом комоде это важное послание.

Потому что если это действительно правда, то я все эти минуты смотрел на тебя с безразличием именно по этой причине…

      Но сейчас для норвежца нет ничего важнее, чем вопрос о его сбежавшем преступнике. Уже не хочется слышать совершенно никого, хочется, чтобы эти пиликанья, раздающиеся из опарата, принадлежали не ему, а тому черноглазому британцу, о котором лидер боится и заикнуться. Но ведь заикается… — Где?.. Где Том?! — сейчас перед нарциссом сидит словно совершенно другой человек, который начинает в полной безысходности бегать глазами по палате, который пытается слезть с этой больничной койки, послав ко всем чертям возмущение со стороны медсестёр. Это жизненно необходимо знать, ведь те счастливые картины, всплывающие перед серебряными глазами, действительно могли произойти. «Это могли быть мы с тобой! Но где ты?!» — Успокойся! Тебе сейчас нельзя вставать: швы могут открыться! — да плевать он хотел, что произойдёт с его телом, если он встанет, если выбежит из своей палаты и начнёт искать под каждым камнем этого города. Где его алкоголик?! Где?!       Хочется проклянать себя, рвать на голове волосы и произносить неимоверный бред. Матом вслух, чтобы вы поняли: тогда что-то пошло не так, и стало, с-сука, неинтересно. Неинтересно с тех самых пор, как ему прострелили сердце, и неинтересно до тех самых пор, пока Томас ему не улыбнулся. Было абсолютно плевать, что с ним станет, как он будет падать, сильно ли ударится, приземлившись итак посиневшими ногами на асфальт; плевать, что этот черноглазый юноша умирал…

Иные предположения я выдвигать… не посмею.

***

— Торд, я же сказал, что тебе сюда нельзя! — люди иногда слишком поздно начинают понимать свои ошибки и меняться; иногда важные слова пролетают мимо ушей, то есть мы, может, и слушаем, но не слышим.       Он не слушает и не будет слушать, будет также продолжать мять чужую ткань верхней части гардероба между фалангами перебинтованных пальцев, иногда вешаться телом на руку Харгвиза, которому принадлежала эта одежда и который пытается удержать красноармейца, просто потому что хочет выпасть из этих сцепляющих рук и продолжить допрашивать разных медицинских работников, только бы наконец узнать, что с его любимым «беглым» преступником. — Т-томас! То-мас Риджуэлл! Где он?! — чуть ли не набросившись на одного из врачей, коммунист пытается разобраться во всём, хотя не понимает, что с «таким» подходом у него могут быть большие проблемы в виде очередных четырёх стен психиатрической больницы. Плевать…       Поначалу эти лица за стерильными масками не особо внушали доверия, однако кто-нибудь из них обязательно скажет: «Пройдёмте за мной», не обращая внимание на внешний вид пациента, который совсем недавно сбежал из собственной палаты, даже не надев тапочки или какую-нибудь другую обувь. На норвежце висит лишь пара бледно-зелёных тряпок, перешитых в костюм для пострадавшего.       Босые ноги тихо шаркают по холодному кафелю, собирая за собой всю ту грязь, которую не успели вывести уборщицы этой больницы; глаза иногда зажмуриваются от внезапного мерцания лампочек, которые, кажется, уже давно пора бы сменить. Однако такие занятия ни к чему, ведь коридор ведёт в морг…       И каждый шаг, сделанный курильщиком, даётся ему с неимоверным трудом, потому что парень всё то время проглатывает подступающий к горлу ком, чувствуя, как по лбу скатывается неприятная капелька ледяного пота.       Наконец, перед лидером открываются две огромные двери, после чего в глаза резко бросается свет, и их приходится рефлекторно зажмуривать. Русоволосый проходит немного вперёд: белые стены из кирпичей и огромное количество медицинских кушеток, которые совсем не пустовали; противный и заставляющий руки сразу же зажать нос запах уже прогнившей плоти или оставшейся на столах препарирования крови после какого-либо проведения исследования тела. В таком случае хотелось надеяться, что это не его кровь… Здесь много умерших людей лежит под белыми простынями, некоторых давно поместили в черный мешок, но сейчас важно не это…       Кто-то может сказать: «Вот сейчас ситуация слишком внештатная!», посчитает, что всё происходящее слишком ужасно выглядит, что от этой отвратной и пугающей «красно-белой» картины на глазах могут навернуться слёзы. А курильщику с вечно торчащими рожками на голове это кажется не страшным — странным: иногда он и сам не понимает в процессе всего этого «похода», что делать и как реагировать. Ведь сейчас обычный человек в белой маске и костюме провожает парня в морг, чтобы тот увидел юношу, имя и фамилия которого были как-то неаккуратно начертаны на строчках одной из бумаг в нетвёрдой папке для важных документов. А так, наверное, хочется, чтобы это оказалось ложной информацией, а иначе весь мир вдруг покажется неправильным…

***

— Ха-ха, перес-тань! — за окном поливает дождь, и весь город спит, поскольку небо очень тёмное, а, значит, наверное, сейчас ночь. Сейчас кто-то спит, а кто-то другой от бессонницы уставился в окно, наблюдая за тем, как город спит или за тем, как в одном из чужих окон парень стоя у плиты пытается что-то приготовить, в то время как сзади него юноша, что был гораздо ниже ростом, водит тонкими пальцами между его рёбер и рук, заставляя старшего издавать смех, переминаться с ноги на ногу и испытывать лёгкое смущение просто оттого, что его щекочут.       Возможно, это самый обычный ребёнок, а, может, наоборот взрослый, но этот человек видит, что те люди счастливы. Возможно, после этого он всё-таки отправится спать, только слегка улыбнувшись. — То-ом! Ну переста-а!.. — а Риджуэлл не слушает, продолжает издеваться над норвежцем и не даёт закончить курильщику приготовление самого обычного омлета. Да, вот так, прямо посреди ночи им обоим захотелось есть. И никого не нужно спрашивать, не нужно лишний раз измываться перед кем-то, ведь оба знают: им никто не помешает вот так перекусить на кухне в «02:08». — Я же… Из-за т-тебя омлет испорчу!       Но черноглазый не слушается, продолжает вытворять руками всё, что только вздумается, и с улыбкой и неким ехидством на лице наблюдает, как «виновато» Ларссон смещает брови вверх, что напоминало крышу домика; как веки опускаются на посеребренного цвета глаза, а уголки губ всё дёргаются и дёргаются, но алкоголик-то знает, что они совсем скоро превратятся в такую же «виноватую» и счастливую улыбку. А весь мир забыл о нас с тобой, выбросил из памяти, но мы ему почему-то благодарны… — Лучше бы, м-мхах, помог мне, — вот, лидер уже улыбается на полную катушку, обнажает клыки и лишь иногда пытается убрать свободной (когда такой момент представляется) рукой эти игривые и совсем неугомонные ладони со своего пояса и рёбер — не получается: гитаристу всё время удаётся ловко выкрутиться, — бездельник!       Но и останавливать британца особо не хочется, ведь этот совершеннолетний мальчик редко когда бывает таким весёлым и менее холодным. Причина сегодняшних его выходок: простой алкоголь во фляге, которая уже давно опустевшая лежит на кухонном столе, которая ещё помнит отпечатки губ этого слегка покрасневшего музыканта, Ларссон тоже помнит…       Но внезапно прекращаются все эти попытки щекотания, наступает абсолютная тишина, не считая того, как по комнате раздаются звуки шипения масла из сковороды. Красноармеец ещё толком ничего не понимает, только молчит и направляет свой взгляд на маленькие и бледные руки, что остановились на его обнажённом торсе, медленно обвив пояс. — Я тебя… люблю… — он говорит прерывисто, что-то непонятное шепчет, теперь утыкаясь носом в широкую спину коммуниста. Возможно, следующие его слова и были совсем не разборчивыми, да и вообще они, может, были похоже на нечленораздельную речь самого обычного алкоголика, но самое важное Торд всё же услышал. Услышал и замер…

***

— Вот тело Томаса Риджуэлла. — простые и совсем безэмоциональные речи слетают с суховатых губ доктора в маске. Может, он в маске, потому что врёт?       Но где же здесь враньё, если прямо сейчас по лицу сероглазого проходит лёгкий ветерок из-за одёргивания врачом белой простыни с железной и твёрдой койки, если после этого курильщик видит перед собой тело, и оно бездушное?..       У него много порывов, очень много ещё не исполненных желаний, которые все были связаны с одним Томасом; многие из них исполнились, другие же ещё только должны были превратиться в реальность. Но что теперь? Теперь вместо молчания истерика. — ТОМ! ТОМ! — перебинтованные пальцы вцепляются в остатки простыни на плечах пепельно-волосого, после чего норвежец стаскивает тело с кушетки, с грохотом приземляясь на ледяной кафельный пол.

В этой больнице практически всегда было тихо, и лишь иногда эти белые стены слушали чужие молитвы…

Но сейчас что-то не то, снова что-то не так, и в голове того курильщика, как в их комнате, полный бардак…

— Сочувствую вам… — врач лишь пару раз дёрнулся, пожал пальцами стопку других документов в руках и продолжил смирно стоять, настороженно наблюдая за тем, чтобы никто не вошёл в эту обычно тихую комнату. Но сегодня исключение… Сегодня больница услышит много криков от одного человека…

Но тому врачу не стоит так сторожить двери, ведь за ними уже стоит один молодой и высокий веснушчатый парень. И он, молча утыкаясь взглядом в пол, неровно и с дрожью выдыхает…

      Бледные руки аккуратно, но резко обхватывают тонкие запястья британца, с тем чтобы поднять их с этого стылого пола и положить на свои колени, как и самого Риджуэлла; пальцы проводят какие-то неровные линии на груди черноглазого, но в чём лидер пытается убедиться и зачем пытается почувствовать такое еле ощутимое постукивание, если Томас всё это время жил без сердца?..       На юноше всё ещё осталась эта белая простынь, прикрывающая одно из бёдер, таз и этот по-прежнему впалый живот, а Торд всё ещё кричит, утыкаясь в это безжизненное тело, а в перерывах между болезненными и уже хриплыми криками вдыхает родной запах его волос, какие были пепельного цвета.       Доктор замечает несколько мокрых следов от слёз на простыне, после чего пытается поднять за локоть пациента, но тот лишь дёргается, кричит, матерится и смотрит яростными и печальными глазами в ничем неповинного медицинского работника. Сегодня у него явно не получится вытащить из морга живого человека. И никакие слова в виде «Всё будет хорошо» и «Всё наладится, успокойся» не помогут. Здесь умирает человек…

Мне хотелось, чтобы утро нашло нас в обнимку на той кухне…

Но эта жизнь не понимает, что мне уже, пожалуй, хватит.

Поэтому утро находит нас на полу в морге…

      Ответьте мне, прошу вас! Ответьте на серьёзный и больной вопрос: «Где среди всего этого может не возникнуть желание умереть?!»