Отсутствие

      Здесь холодно, и это место — жизнь. Бесконечные коридоры с подвешенными лампочками, которые из-за достаточно долгой службы погасали секунды так через три, а затем снова прерывисто мерцали. Наверное, их никто не меняет, потому что все думают, что незачем показывать дорогу домой мёртвым, ведь те бледные тела не смогут встать с железных, отдающих блеском кушеток. Но, по всей видимости, никто не ждал, что в смерти будут исключения…

Всегда ненавидел твои сигареты и весь тот никотин, что разносился по квартире.

      Именно поэтому где-то в маленькой камере для охлаждения, под тонким слоем прозрачной «обёртки» содрогаются одни тоненькие пальцы рук и ног, но, конечно, больше вздрагивают запястья, ведь из незашитых порезов продолжает вытекать посеребренная жидкость, которая никуда не ускальзывает и не впитывается, а только пребывает в состоянии прочных капель. Наверное, в лечении этого неугомонного пациента что-то пошло не так, раз даже после смерти он подаёт признаки жизни. Да, уже составлены все нужные документы, одним из которых будет являться свидетельство о смерти… Но «больной» шевелится: дергает коленями, запрокидывает голову назад, касаясь затылком стальной поверхности через тёмный и прозрачный «пакет», и просто-напросто вдавливается в эту кушетку. (Может, это всего лишь давление в свернувшейся крови даёт о себе знать?..)

Ещё в тюрьме я вбил себе правило: через двадцать три минуты ты можешь потерять сознание, ещё через десять — жизнь…

Но ведь кровь не может заставить умершего человека «проснуться»       Пальцы рук нездорово перекашиваются, как если бы через голову человека, не перевязанного ремнями, пропустили электрический ток, предварительно смочив оголенные участки кожи водой. Телу явно что-то не нравится, ведь кушетка так и трещит от столкновений мелких замычек и стальной поверхности. Внезапно слышится протяжный скрип и звонкое столкновение, потому что парень, что закутан в прозрачное полотно, прогибается в позвоночнике, резко сгибает колени, в следствие чего коленные чашечки стукаются о потолок в камере заморозки, а вены на руках приобретают здоровый синий цвет.       Он не знал, что с ним происходит; он просто заблудился в одном из коридоров больницы. Кадык отчётливо выпирал на шее, которая, казалось, могла сломаться в любую секунду, ведь юноша держал равновесие, упираясь в стальную поверхность только ногами и головой. Пальцы снова дёргаются, иногда замирают в перекошенном неестественном состоянии, а грудина почти припадает к ледяному потолку, потому что из лёгких вырывается какой-то ком…       Пяточные ступни начинают скользить, ведь под них затекает ртуть, после чего спина наконец падает на стол, голова перестаёт елозить по «пакету», высохшие и, на удивление, по-прежнему розовые губы лишь слегка приоткрываются. Казалось, что всё прекратилось; казалось, тело больше не будет шевелиться или вздрагивать.

Но сегодня я был благодарен тебе, за то что ты пускал мне в рот дым…

      Однако через девять минут грудина резко вздымается вверх, голова снова запрокидывается назад, а юноша широко распахивает глаза и жадно и продолжительно наполняет лёгкие кислородом…

***

      Портить мозг, нагружая его наркотиками, ударять в глаза собственными лопнувшими капиллярами вплоть до кровоизвержения под тонкой и прозрачной оболочкой — былое божественное чувство. Хотелось жить только ради таких ощущений, наплевав на то, что станешь притороченным к этим препаратам. Да, было желание пришить себя к тоннам порошка, прозрачным пакетикам с капсулами с довольно-таки дивной оболочкой. Наверное, это единственное, что может показаться чем-то очаровательным как снаружи, так и изнутри. Но всё ложь…

Никогда бы не подумал, что приближённые могут всадить в спину нож. Конечно же, не все из них оказались предателями…

      Из-за этих красивых оболочек многое поменялось, а жизнь перевернулась, как в калейдоскопе: кристалики отражали прекрасный рисунок, иногда постукивая о свои же отражения на блестящей поверхности, но стоило повернуть, и это уже совсем другая картинка. Смешно, а чисто по глупости потерял того радостного себя. Я, тот красивый и улыбчивый вчера, сейчас — весь в перегаре, с перепрошитым телом, и, видимо, душой. Что-то потерял, что-то важное упустил, некие слова, которые оказались самыми наиважнейшими, идиот, прослушал…       И что хотел предотвратить тот мальчишка в простецкой красной майке с претонкими лямками, коротких, на боках которых уже давно состроились завитушки из торчащих ниток, шортах и тоненьких сланцах, под которыми давно протёрлась подошва?.. Наверное, он просто не любил, когда родные руки матери впивались острыми ногтями ему в шею, зажимая подъязычные мышцы и трахею. Не нравилось, а терпение у парнишки не резиновое. Наверное, именно поэтому он клал перед сном под язык таблетку, но далеко не ту жёлтую витаминку, которая с течением нескольких секунд становилась бы только слаще и укрепляла бы взрослеющий организм; наверное, именно поэтому стал увлекаться огнестрельным оружием с ограниченным поражающим эффектом, да ещё и с патронами газового действия; наверное, именно поэтому юнец впускает в свои лёгкие не весь кислород, потому что половину заполняет никотином. Хотелось свободы, хотелось немного больше жизни, чем вчера… И ирония в том, что вчера жизни не было. А разве сейчас что-то будет?..

Кажется, один даже оказался чёртовым экстрасенсом…

Было сообщение…       Сейчас ноги подкашиваются, беспощадно ударяясь коленями о пол, кажется, предварительно задев кожей угол стола, но это мелочь по сравнению с твоими посиневшими и изрезанными ногами, которые я так люблю. А вообще-то я люблю тебя всего целиком, люблю твои чёрные глаза и спокойное сонное выражение личика, которое иногда мне снилось. Особенно тогда, когда я закрывал глаза, вспоминая, как резал тебе вены там, в больнице…       Пытаюсь наконец растереть глаза подушечками пальцев или ладонями, с тем чтобы снова посмотреть на это короткое, но самое важное в жизни сообщение, снова прочитать те строки, которые ты набрал на маленькой клавиатуре простого гаджета — всё плывёт; наркотики давно подействовали… Пытаюсь выровнять дыхание, поэтому сейчас рот широко открыт, но всё равно не помогает. В голове только то сообщение, только оно.

Его звали Джарвис. При разговоре со мной у него часто дрожали губы, голова вертелась в разные стороны, а с лица никогда не слазила глупая улыбка.

Но несмотря на то что он был психически-неуравновешенным гением и на все те странности, из-за которых у меня иногда вырывался смешок, я полностью доверял ему…

      Обычно после потребления порошка в фиолетовых капсулах я вытворяю всё, что душе угодно, сам не понимая этого — сейчас не могу и пальцем пошевелить, потому что в желудке ощущается сильный спазм, после чего рефлекторно приходится упереться ладонями в пол и выблевать всю ту дрянь. И ведь такое впервые.       Сейчас руки двигаются, пусть и не совсем крепко ухватываясь за края стола; ноги больше не дрожат, хотя я прекрасно понимаю: это не вся доза, которая сейчас растекается по полу в виде бледно-жёлтой и густоватой жидкости, но сейчас важно не это. Глаза видят, пусть и не совсем отчётливо показывая эту картинку жизни в цвете… Именно поэтому, иногда врезаясь не то левым, не то правым плечом в стенки, как заведённый, метаюсь по квартире, чтобы выпить стакан воды или хотя бы высунуть язык к воде из-под крана. Просто хочется окончательно прийти в себя, проверить, не сон ли то сообщение на светящемся экране телефона.

Доверял, даже когда узнал о том, что он был тем самым человеком, которого я приказал ему найти, ведь именно из-за него на той бледной коже столько шрамов, именно из-за него те голубые глазки стали чёрными, из-за него Томас остался без сердца, которое пересадили мне.

Но если бы не пересадили — этого всего не случилось бы, верно?.. Оказалось, не сон…

***

      Что чувствует эгоист, находясь в одиночестве? Возможно, тоску, а, может быть, наоборот, наслаждение от тишины. Не исключено, что ему приятны простые шорохи от прикосновений тюли с подоконником; звуки тикания секундной стрелки на настенных часах, сопровождающаяся глухими щелчками; грустная мелодия из правого наушника, поскольку левый либо уже давным-давно поломался, либо одинокий хозяин всё ещё вслушивается и боится того, что в его квартиру кто-то зайдёт… Наверное, кто-то ненужный для него, но знакомый, кто-то родной, но, к сожалению, тот, который пришёл совсем не вовремя. Но в моём случае я чувствовал только боль…       Невероятную, пожирающую всего целиком и полностью, ломающую, потому что эта боль просто заставляла подчиниться своему единственному желанию, а именно: бешено хотелось умереть. В горле чертовски не хватало порошка из тех разукрашенных капсул, голова не нуждалась в грустной музыке, с тем чтобы окончательно добить себя, а вскоре предаться крику. Меня требовалось хорошенько окунуть этой головой в ванну со льдом. Потому что из нас двоих, оказывается, не только ты, Том, соображаешь, что творишь, в самый последний момент…       Как он жил со мной? Как просыпался со спокойным выражением лица, зная, что я лежу рядом? Лежу и обнимаю… Может быть, совершенно поехал. Может, в свои восемнадцать психиатрическая клиника совсем ничему не обучила меня. Но вы просто поймите: такого ублюдка, как я, полюбил бессердечный… А что чувствует холодный человек, находясь в одиночестве?..       Всё также будет радоваться пустоте в маленькой, но вполне уютной квартирке, пить уже давно остывший чай из совсем не чистой кружки, которую раньше держал кто-то родной? В голову всё равно заберутся, пролезут самыми необычными способами неясные, но очень даже печальные мысли о том, что он всё никак не может повернуть матовый диск калейдоскопа в нужную сторону и наконец разглядеть яркую картинку. Картинку, где будет он, где будет его любимый человек, где наконец можно будет сказать «Мы»…       К сожалению, это я слишком поздно понял и, к несчастью в том, что случилось ранее, думаю только сейчас, но вовсе не тогда, когда те черные глазки уловили на себе совершенно отрешённый взгляд; только в эти секунды, когда ноги уносят к порогу серого здания, в котором есть множество кушеток с белоснежным постельным бельём. На одной из них, кстати, лежал и я, но ты… Ты был «этажом ниже»…       Раздвигая локтями всех людей в белом, всё также продолжая пошаркивать плечами о попадавшиеся стенки и давно нарушив, наверное, абсолютно все правила поведения в общественных местах, спускаюсь на этот самый этаж, по коридору которого однажды ходил босыми ногами в надежде на то, что мой любимый бездельник вовсе не будет «бездельничать» лёжа на стальной кушетке препарирования, ведь хочется видеть его таким только в моей постели, без исключений каждый день вдыхать запах этих пепельного цвета волос, а затем наблюдать, как мило морщит носик от падающих на него лучей солнца; как дышит…       Кончики пальцев скользят по грязным и пыльным стенам, чувствуя на коже каждый бугорок и частицу неровно застывшего бетона, и каждый раз руки вздрагивают, ноздри подёргиваются, губы прерывисто соединяются капиллярами под тонкой тканью, но глаза совсем не моргают. Да, может, перед ними всё ещё виднеется расплывчатая картинка, поскольку наркотик не полностью вышел из истощенного организма, однако лидер вряд ли спутает с чем-то те самые двери, через маленькие окошки которого морг проглядывает всё также размыто.       Сейчас не чувствую, как руки сковывают какие-то охранники, готовые в любую секунду объявить всем находящимся по близости врачам, что я совсем поехавший психопат. (Вы ведь не думаете, что абсолютно все психи находятся в лечебных отделениях, верно?..) Сейчас внутри сжимаются все органы, на руках и других частях тела в кожу давят выпирающие вены, но только предплечьями всё же прислоняюсь к тем самым размытым окнам и вдавливаюсь всем телом, буквально вваливаясь в довольно большое и немного просторное помещение. Да, здесь действительно холодно…       Так… Что ты чувствовал, пока сидел один в этой холодной клетке? Всё также вслушивался в каждый отбитый секундной стрелкой щелчок, который наверняка стоял тебе по горло, и просто наслаждался тишиной и тем, что ты один, прямо как в той двести одиннадцатой камере?..       Я не знаю, что я несу… Не знаю, почему эти чертовы мысли застревают в голове, когда, казалось, мне для того, чтобы полностью понять, что я вытворяю со своей жизнью, потребовалась лишь мысль о том, как бы я просыпался, не найдя рядом с собой спящего тебя…       Наверное, именно поэтому сейчас я поднимаю, казалось, давно потухшие серые глаза с серых плиток, улавливая разбросанные кеды с рисунком в виде шахматной доски, и совсем не моргаю, просто потому что не хочется упустить ни одну секунду от всей картины, которую я наблюдаю сейчас. Наверное, именно поэтому всё это время сглатываю очередной подступивший к горлу ком, от которого, если честно, вся гортань уже болит. Но разве моё состояние так важно, когда именно сейчас в дали этой темно-белой комнаты, промеж рядов, состоящих из одних стальных кушеток, я вижу ту родную спину, бледные шрамы которой постепенно скрываются натягивающейся поверх синей тканью худи?..       Все мысли эфемерны*… Особенно мои… потому что я не знаю, что лезет мне в голову, когда ты рядом. Особенно тогда, когда ты стоишь ко мне спиной, продолжая тонкими пальцами тянуть синюю ткань вниз; особенно сейчас, когда так тихо вздрагиваешь и потираешь подушечками пальцев о совсем тёмные штаны, но ещё не разворачиваешься, поскольку, видимо, чего-то боишься. Однако вряд ли до сих пор не хочешь взглянуть на вошедшего в помещение человека по той причине, что им может оказаться любой мимо проходящий врач или другой работник больницы. Кажется, ты уже давно знаешь, кто стоит около дверей и совсем тихо водит подошвой обуви по плиткам, с тем чтобы подойти поближе.       С твоей стороны совсем тихо, так, может, это манекен? Но, улавливая себя на этой мысли, брови моментально нахмуриваются, а ноздри и виски по-прежнему дёргаются, пульсируют, ведь начинаю лишь сильнее злиться, потому что мне уже кажется, что я схожу с ума.       Ты слышишь… Ты прекрасно слышишь, как я уже более отчётливо издаю шуршания обувью, как по комнате раздаётся глухой скрип оттого, что мои руки иногда упираются о кушетки, как я прерывисто выпускаю выдохи из недавно разлепившихся и сухих вследствие быстрого бега губ, ведь на каждый шорох слегка вертишь головой в разные стороны. В голове снова и снова пролетает тысяча мыслей, и одна из них всё никак не даёт мне покоя, однако… Ты словно прочёл её: ты поворачиваешься… — Т… То-р?.. — и крышу снесло окончательно…       Медленно и осторожно повернувшись, пытаешься произнести моё имя, однако чувствуешь, как в грудину что-то внезапно и резко вдавилось. Это я… Это я сейчас, скользя подошвой по плиткам, поддался всем телом на тебя, окончательно вдавливая в ближайшую пыльную стенку; это я сейчас крепко сжимаю тебя в руках, вены на которых грозятся вот-вот лопнуть, подставляя ладонь между твоим затылком и стеной, о которую было рискованно сильно ушибиться. А это ты, и ты живой…       Ноги совсем не держат, поэтому я лишь опираюсь на тебя, но всё же чувствую, как мы съезжаем по стене вниз. Ты рефлекторно обхватываешь мою спину, сжимая в кулаках скопившиеся слои ткани одежды, и лишь утыкаешься кончиком носа в выпирающий на шее кадык. И именно из-за твоего огромного волнения я чувствую, как из-под твоих рёбер разносятся бешеные постукивания, я чувствую, как тяжёло и прерывисто ты сейчас дышишь, но совершенно не могу себе представить, кто из нас сейчас больше волнуется…       Ну и к чёрту этот затянувшийся в голове вопрос. К чёрту то, что в комнату в любой момент могут зайти люди из персонала, которые, не теряя ни минуты, тут же бы начали причитать или попытались бы вколоть успокоительное, и то, где мы с тобой сейчас находимся, ведь если это ты, то, значит, я уж точно… в нужном месте…       Мы больше ничего не говорим, не пытаемся даже открыть рот, а просто сидим на стылом полу и пытаемся прижать друг друга к себе как можно крепче, вдохнуть родной запах как можно больше и очередной раз убедиться, что это не сон и что это мы сейчас сидим вместе в морге. Ты наверняка чувствуешь на своих губах мои слёзы и, возможно, сам плачешь, но никто по-прежнему ничего не говорит. Просто сейчас это не так важно, сейчас это не нужно. Нужно родное тепло…       И только сегодня в голову наконец прилетела нужная пуля, подтолкнувшая мысли на то, что из нас двоих, пусть и не в самом буквальном смысле, сердце отсутствовало именно у меня… Но несмотря на такой тяжёлый день, я думаю, мне удастся вновь повернуть калейдоскоп на новую картинку…