MASTI

1 Можно ли научиться жить заново, начать с чистого листа, если для всех ты официально умер? Максим Верман и хотел бы попробовать, но прошлое не отпускало. Их связь с Мартином крепилась на общей мести другому человеку. И ничего более. Ничего более. Максим ворочался в постели, то натягивая одеяло до самого горла, то отбрасывая его прочь. Подушка царапала щеку, слезы жгли глаза. Сквозь незашторенные окна сочился бледный белесый свет уличных фонарей. Расползался по потолку, вязко стекал по стенам, мешая уснуть. Но больше всего мешали мысли в голове, закручивающиеся бесконечным беспокойным потоком, водоворотом, узлом на шее...  Он делает глубокий вдох и давится тихими рыданиями, кусая край одеяла, чтобы Мартин не услышал. Он не желает снова беспокоить его своими невротическими приступами. Комиссаров и так слишком много сделал для Максима, чтобы еще не давать ему спать по ночам из-за глупых истерик.  А после той последней нелепой сцены, когда Верман не смог или не успел взять эмоции под контроль, ему и вовсе было мучительно стыдно перед своим благодетелем. Они оба как обычно привычно делали вид, что ничего особенного не произошло. Обсуждали совместные планы, общих знакомых, делились новостями, которых у Мартина было довольно много, а у Максима закономерно мало.  И чем дольше Верман жил в квартире Комиссарова, тем более лишним он себя тут ощущал. Нет-нет, Мартина все вроде как устраивало или он искусно делал вид, кто знает, чему там учат этих ФСБшников. Но вот сам Максим переживал, что его усилия по поддержанию дома в порядке и советы, как решить ту или иную проблему, если Мартин делился с ним информацией по каким-либо делам, это ничто – по сравнению с тем, что Комиссаров для него сделал и продолжал делать. Раньше Верман, пусть и не из большого желания, но все-таки работал в компании своего отца, обеспечивая себя и свою жену. Потом просто выживал в кошмаре, который устроил ему Олег Мертвый, где явно не было времени думать о том, на чьи деньги он существует. А сейчас Максим ощущал себя содержанкой, и это умозаключение было ему противно.  Как-то вечером Мартин вернулся пораньше, и они сели вместе поужинать. Максим разложил еду по тарелкам, налил вина в высокие фужеры, красиво расправил салфетки, зажег свечи и благовония. Ему нравилось создавать атмосферу и эстетику. Кажется, что Комиссаров это тоже ценил, хотя сам по себе был довольно непритязательным и даже аскетичным человеком, считая, что главное – это функциональность вещей, а потом уже красота. Надо признать, что при этом те предметы интерьера или одежды, что выбирал Мартин, так или иначе все равно оказывались красивыми, просто потому, что минимализм и функциональность чаще всего означали высокую цену и качество. - Кстати, это тебе, - закончив с форелью, которая сегодня была подана Максимом к столу, Комиссаров поднялся и достал из сумки небольшой сверток, передав Верману в руки. Максим с удивлением обнаружил, распаковав пакет, что держит в ладонях плитку Киндер шоколада с молочной начинкой. В груди что-то защемило, а в уголках глаз начали собираться слезы. - Мартин, ты... - тихо прошептал Верман, сглатывая ком в горле, спазмирующий слизистую и мешающий свободно дышать. - Что-то не так? - Комиссаров озадаченно вскинул брови. - Я думал, что ты его любишь. Часто покупаешь в супермаркете и пьешь с ним чай.  - А тут заметил, что в холодильнике закончились запасы, - продолжил Мартин, расценив молчание Максима, как требование разъяснить причину маленького презента. - Прости, если не угадал. - Нет-нет, ты... ты очень наблюдательный, - Верман наконец-то смог совладать со своим голосом, чтобы он звучал нормально, без слишком сентиментальных интонаций, но вышло все равно не очень.  И от Мартина это не укрылось. Он подошел к Максиму ближе и прежде, чем успел подумать, не делает ли что-то лишнее и не уместное, не вызовет ли снова неприятие у Вермана, наклонился к нему и поцеловал. Крепким и уверенным движением руки Комиссарова стиснули плечи Максима, притягивая к себе. Но в этот раз Верман не сбежал, даже не предпринял и попытки побега. Сначала неуверенно он просто позволял губам и языку Мартина соприкасаться со своими, а потом чуточку осмелел, начиная отвечать на ласку... - Никто и никогда не был столь внимательным к моим привычкам, Мартин... Спасибо... Тебе... Подхватить его на руки, не слушая тихих отказов и фальшивых возмущений. Комиссаров толкает плечом дверь в спальню и несет Максима, точно дракон самое драгоценное и хрупкое сокровище в свое логово...

Зажмурить ресницы, не мешая соленым каплям стекать по лицу. Откинуться на подушки, сводя лопатки вместе, точно подрезанные ангельские крылья. Верман знает, что Мартин не зажигал лампы, даже мягкий теплый приглушенный свет прикроватных торшеров не включен. В комнате темно, насколько это возможно для московской ночи, в которую, как известно, город все равно никогда не спит...  - Могу ли я?.. - ладони Комиссарова пробираются под шелковый черный халат Максима, с трепетом оглаживая его ребра, грудь и живот, крепко сжимают тонкие запястья, задирая их над темноволосой головой.  Верман только коротко кивает, не открывая глаз. С приоткрытых влажных губ срывается хриплый стон, когда он ощущает, как рот Мартина щекочет теплым дыханием внутреннюю поверхность его бедер, продвигаясь выше... Больше нет никакого страха, только немного пряной приправы стыда и желания. Максим знает, что его тело уродливо, обезображенное шрамами.  Мартин знает, что тело Вермана прекрасно и изящно, украшенное шрамами. Две разных точки зрения. Два человека в затихшей горько-сладкой полуночи, разрываемой только периодическими всхлипами и криками, томным шепотом, яростными ритмичными движениями, шлепками кожи о кожу, скрипом деревянного каркаса кровати...  Впервые в жизни Максим не испытывал боли, чувствуя заботу и бесконечное принятие от другого. Впервые не притворялся, не играл, не придумывал альтернативную реальность в голове, не терпел, не мечтал, чтобы все это поскорее закончилось. Впервые близость не казалась пыткой, наказанием или бешеным порно-родео на выносливость. Впервые он понял, что значит заниматься не сексом, а любовью. По обоюдному желанию, не ради выполнения приказа отца, не как пленник со своим мучителем. Просто потому, что ночь нежна... и вовсе не полна ужаса. А утром, утром они смеялись, обсуждали прогулку в совместный выходной, и пили чай, да, с той самой детской шоколадкой, которую обожал Максим. Так тоже бывает. Иногда мы встречаем своих людей на дороге, не предназначенной для этого, на дороге полной трупов, разбитых надежд, ядовитых сожалений и не сбывшихся грез. Иногда даже в самый темный час, если поднять голову вверх и посмотреть на небо, можно увидеть путеводную звезду... Сейчас, сидя на уютной светлой просторной кухне, Максим Верман знал, что увидел свою. - Кто я для тебя? – спрашивает он, глядя Комиссарову в глаза. - Тот, кого я люблю, - коротко и просто отвечает Мартин, не сомневаясь ни мгновения в своих словах.  Он и сам не понял, как это произошло. Когда Максим перестал быть для него просто проектом, инструментом для реализации мести Олегу Мертвому за причинение физического ущерба его брату, Эмилю. Компаньоном по домашнему хозяйству и советником в особо щепетильных делах. Мартин и не хотел это анализировать, ему вдруг понравилось жить с этим чувством в своей груди или мозге, где там оно обитает. Понравилось приходить в дом, где тебя ждут. Понравилось осознавать, что ты как будто бы больше не один в этом мире. Так странно и так приятно. Порой нужно позволить жизни течь по своему извилистому руслу, не пытаясь управлять и контролировать бурный поток… Максим смущенно улыбается, заправляя за ухо прядь гладких блестящих черных волос. Такой домашний, немного растрепанный, близкий и родной – он очень нравился Мартину. - Но я… Я же Чудовище, - Верман кокетливо опускает длинные ресницы, однако Мартин знает, что за напускной игривостью, Максим прячет сомневающееся израненное сердце – примут ли его таким, со всеми мрачными тайнами, не до конца прожитыми кошмарами, страхами, сомнениями, метаниями… - И его в тебе я тоже люблю. Чудовище улыбается, растягивая искусанные губы в острой усмешке. Оно знает, что это правда. И на какое-то время голод отступает, и тьма внутри скручивается в спираль, прячась в глубине, чтобы потом обязательно вернуться…