Обратно и дальше

— Деревья в том лесу такие огромные, так сплелись ветвями, что солнечные лучи не могут их пронзить, и земля там столетиями не видела света. Реки и ручьи несут в себе странное заклятье: если выпьешь из них, можно уснуть надолго, а если упасть в воду, как Бомбур, — неделю проспишь, не меньше! А с ветвей паутина свисает, как бельё на верёвке, — одну отодвинешь, а за ней ещё две... Сигрид слушала, раскрыв рот, время от времени прижимая руки к пылающим щекам. В её серых глазах плескалось столько бесхитростного удивления, что Фили уже не мог остановиться, сплетая в рассказе правду и толику вымысла. Самую малость, чтобы лишь чуть-чуть расцветить повествование. Бильбо покачал головой. Гном обращается с дочкой Барда как с малым ребёнком, сказочки ей рассказывает да браслетики из ремешков плетёт. Но человеческие дети растут быстрее, и интерес Сигрид к старшему принцу отнюдь не детский, хорошо, что Фили об этом не догадывается. Хоббит затянулся крепким гномьим табаком, проследил за лёгким пушистым облачком, плывущем в ярком, как будто свежевымытом небе, и снова прислушался к разговору внизу, на покрытом жёлтыми первоцветами южном склоне Одинокой Горы. — А это не опасно? Снова идти через тот лес? — Нет, конечно, нет! — Фили рассмеялся, запрокинув голову, и на губах Сигрид тоже расцвела робкая улыбка. — Лесные эльфы теперь нам друзья, да и пойдём мы к ним не с пустыми руками. Белые камни Лас Галена уже у Трандуила, но у нас и помимо них есть, чем удивить надменного Лесного короля. Или севернее возьмём, чтобы в лес не заходить. — А потом? Что там, за Лихолесьем? — Сигрид затаила дыхание. — Там живёт Беорн, огромный человек и огромный медведь. Он нас чуть не съел, — Фили скосил глаза на побледневшую девушку. — Каааак выскочит из леса! Каааак клацнет зубами! Да нет, на самом деле он просто попугать нас захотел. Ты же знаешь, что хорошие люди гномов не едят. По крайней мере, сырыми... — Фили! Опять ты мне сказки рассказываешь, как маленькой! — А ты и есть маленькая, — смеялся гном, прохаживаясь перед сидящей на камне девушкой. Во-первых, Оин советовал больше ходить, чтобы укрепить мышцы перед походом, а во-вторых, стоя, он оказывался вровень с Сигрид. — Мне шестнадцать! Мои ровесницы уже замуж выходят! — девушка надула губы и отвернулась. Фили почесал в золотистом затылке. — Сигрид, ты прости. Я всё никак не привыкну, что люди взрослеют быстрее. «И живут меньше, — подумал Бильбо, глядя на эту странную пару, которая опять уже смеялась какой-то очередной шутке гномьего принца. — А эльфы вообще бессмертны, да и влюбляются, говорят, лишь один раз в жизни. И тем не менее уже много лет живёт в роду Туков легенда, что когда-то остроухая дева полюбила мохноногого полурослика и родила ему сына. Правда это или нет — уже и не узнаешь». Его сердце почему-то начинало сладко ныть, стоило лишь смежить веки. Он проваливался в тот зимний день, когда увидел самое прекрасное создание этого мира. Да и всех других миров, наверное, тоже. Низкий чарующий голос волнами плыл под каменными сводами, глаза, ярче Аркенстона, лучились мягкой улыбкой, а пыль, боль и грязь всего мира не смели коснуться узких белоснежных стоп... Порыв ветра сорвал пригоршню капель со сверкающего под весенним солнышком сосулечного карниза. Одна, особенно холодная и мокрая, угодила точнёхонько по носу Бильбо, а вторая попала в трубку, и, пока хоббит раскуривал её, наваждение прошло. — Я буду скучать без твоих рассказов... — А хочешь, я буду тебе письма писать? И все места, где мы пройдём, всех, кого встретим, всё, что с нами случится, всё-всё тебе описывать буду? — Хочу! Только ты правду пиши, а не сказочки для маленьких. — Это когда я сказочки рассказывал? Всё чистейшая правда, — и снова заливистый смех. — Ты только недолго путешествуй, ладно? — Сигрид наклонила голову, чтобы поймать ускользающий взгляд голубых глаз гнома. — Конечно, недолго. Сбегаем до Серых Гаваней, и сразу обратно. Хочешь, я тебе бусики привезу из настоящего морского янтаря? — Не надо мне твоих бусиков. Ты только сам вернись... — Вернусь, конечно, куда я денусь? Сигрид, может, и не заметила, как чуть дрогнул голос Фили, но Бильбо замер с трубкой в руке. Что-то кольнуло в груди, как предчувствие, только не к нему, Бильбо, относящееся, а к этим двоим.

***

*** В путь, и правда, тронулись уже в середине апреля, когда просохли тропки даже в Мирквуде. Торин поправил на поясе Оркрист, оглядел навьюченных, как пони, Бильбо, Двалина, Фили и Кили и уже почти развернулся, чтобы ступить на дорогу, ведущую в Дейл, когда из открытых главных ворот Эребора вышли остальные участники прошлогоднего похода, тоже собравшиеся в дальнюю дорогу. — А вас я с собой не звал, — нахмурил брови Король-Под-Горой. — Так разве Бомбура остановишь? — тут же зачастил Бофур. — Оголодают, говорит, без меня в дороге узбад и парни. Кто, мол, им мясо с правильными травками приготовит? Ну, а меньшого уже мы с кузеном оставить не можем. Вдруг что с ним стрясётся? Остальные солидно закачали разноцветными бородами, но в тёмных глазах Балина Бильбо совершенно ясно увидел искорку смешинки. Друзья решили пройти и этот путь вместе с Торином, как и год назад. Король оглядел их, выстроившихся позади Фили и Кили, и открыто, светло улыбнулся, впервые, наверное, с декабря. От Дейла до Эсгарота их сопровождали рыбаки, но дальше гномы пошли одни, выстроившись привычной цепочкой, — впереди Торин, за ним Балин, потом Фили, Кили, Бильбо, Гэндальф, потом остальные гномы, а замыкающим — Двалин. Хоббит рад был размять ноги и вдохнуть свежего весеннего воздуха — хоть и жил его народ под землёй, всё же сумрачные громады Подгорного королевства давили на него все эти месяцы. А теперь он шёл домой. Мирквуд почти единогласно решили обойти с севера, только Гэндальф уверял, что владыка Трандуил на этот раз встретит их добром, а терять время на кружной путь они не могут. И как-то так получилось, что упиравшиеся ранее гномы и хоббит топали прямиком к мрачной кромке леса. Разъезд эльфов встретил их на границе Мирквуда. Высокий страж с каштановыми волосами протрубил в рог, закованные в блестящие доспехи воины выстроились вокруг и, не вынимая оружия из ножен, повели гостей по тропинке. Гномы поглядывали с недоверием, но стражи границ на этот раз вели себя уважительно и даже поделились вкусным эльфийским хлебом на привале, который они устроили на специальной поляне с уже оборудованным кострищем и просторными шалашами. На седьмой день, когда лес уже стал редеть, и весеннее солнце расставило на их пути яркие столбы света, из чащи выехал Трандуил на молодом олене. Рога у зверя были совсем маленькие, он нервно косил глазом на гномов и презрительно фыркал, но большего себе не позволял, сдерживаемый твёрдой рукой. — Приветствую вас, Король-Под-Горой и его верные товарищи, — Трандуил склонил голову в венце из крошечных серебристых первоцветов. — Гэндальф сообщил мне о цели вашего похода. Надеюсь, на сей раз вам удастся достичь её без приключений. — Я тоже надеюсь на это, владыка Трандуил, — не менее учтиво склонил голову Торин, неодобрительно глядя на возвышающееся над ним ездовое животное. — Хотя бы до тех пор, пока ваши доблестные воины нас от них старательно ограждают. Трандуил ничего не ответил на его дерзкие слова и повернул оленя обратно, в лес. Но Бильбо выбежал вперёд и, переминаясь с ноги на ногу, остановился перед ним. — Сударь Трандуил... позвольте мне... — он запнулся, не зная, как сказать то, что намеревался, но наконец решился. — Вот, возьмите, — хоббит поднял высоко вверх ожерелье из крупного белого жемчуга, подарок Барда. — Это в уплату за... ваше гостеприимство. — Спасибо тебе, друг эльфов, — Трандуил так низко наклонился, что, не слезая с оленя, смог заглянуть Бильбо в глаза, и у того мурашки пробежали по спине — настолько старым показался ему взгляд вечно молодого короля. — Мой дворец всегда с радостью примет тебя. Но в следующий раз, когда решишь навестить нас, сделай, пожалуйста, так, чтобы я видел своего гостя. Ветки деревьев уже скрыли огромного оленя и его всадника, а Бильбо всё ещё стоял, оглушённый. Так что получается, Трандуил знал про кольцо? Или после битвы понял, кто помог бежать его узникам? Эльфийские воины вежливо дождались, пока собеседник их короля придёт в себя, и лишь после этого продолжили путь, выведя наконец гномов, мага и хоббита из своего неприветливого леса. «Здравствуй, Пескарик. Мы договорились, что я буду писать обо всём, что с нами будет происходить, а писать-то и не о чем. Путь скучен и скор. Гэндальф тащит нас на запад так быстро, что едва успеваем по сторонам глядеть. До Эсгарота мы дошли с людьми Барда, но в город заходить не стали — там ещё половина жителей в шалашах да землянках ютится, хотя дворец бургомистра отстроили в два раза больше прежнего и золотой отделкой украсили. Мы переночевали на берегу на травке, а с рассветом двинулись вверх вдоль русла Лесной. На границе Мирквуда нас как встретили эльфы Трандуила, так и вели семь дней и восемь ночей. Вежливые такие, кормили, поили. К концу мы уж совсем озверели. Если бы дядя не одёргивал то одного, то другого из наших стариков — точно бы передрались с этими остроухими. Как вышли из леса — тут уж мы сами ноги в руки и бежать. Чтобы я ещё раз по собственной воле к какому эльфу подошёл — да никогда! Склонится такая каланча к тебе, улыбается, кивает, а глаза у самого стылые, как лёд на Долгом озере. И ходит под тем льдом что-то древнее, неведомое. Только у братовой эльфийки и были глаза живые. Да и вела себя она, скорее, как гном, а не эльф — не было в ней высокомерия, только гордость. Так несколько дней и бежали. А когда до беорнова дома добежали, прямо на пирушку угодили. Помнишь, я рассказывал про человека, который медведем может оборачиваться? Представь себе, он нашёл жену. Если бы ты рядом с той женщиной встала, то ровнёхонько ей под мышку вошла, ещё и место над макушкой осталось бы. И остальные формы... Как бы это написать? Под стать, в общем. Оин аж на кхуздул перешёл, как её увидел. А так как он глух, как мирквудский пень, и тихо говорить не умеет, то вышло громко и смачно. Хорошо, что кроме нас и Гэндальфа его никто не понял. Представь себе, я увидел, как краснеет маг! Незабываемое зрелище. Накормили нас так, что некоторые прямо за столом и уснули, хотя вся еда была — хлеб, мёд да вершки-корешки по-разному приготовленные. Бофур спел и сплясал для молодых, а потом попытался под руку с невестой станцевать, только она ему на ногу наступила. В общем, придётся теперь нам задержаться на пару деньков, пока опухоль у бедняги спадёт. Проснулся я от того, что кто-то пел. Сначала думал — Беорн это, только из его необъятной груди такой бас мог идти, но оказалось, что он с невестой в обнимку сам слушает, открыв рот, а по бороде слёзы текут. Бифур это пел. Он, как своего налобного украшения лишился, так многое стал вспоминать. Уже и всеобщий начал понимать, кажется, но говорить стесняется. Пел он древнюю песню на старом кхуздуле, я слова-то понимал со второго на третье. Про наши подземные города в Синих Горах, про то, как вышли гномы Белегоста вместе с эльфами в бой против несметного полчища тёмных сил, про страшного дракона Глаурунга, от дыхания которого гибло всё живое. Только гномьи шлемы с забралами специальной ковки спасали от него. Про короля Азагала (с трудом вспомнил перевод его имени на всеобщий, на кхуздуле вашими буквами и не написать — нет таких звуков), который обратил чудище в бегство, но сам был смертельно ранен им. Как Бифур допел, так все спать начали укладываться (кто не спал ещё лицом в миске). А я сел письмо тебе писать, потому что, к стыду моему, нестоек оказался к медвежьей медовухе и уснул едва ли не первым (после Ори точно, про остальных не скажу), а теперь выспался, и кругом так тихо, только мотылёк ночной с дрозда величиной над свечой вьётся. Гоняю, чтобы на письмо тебе не нагадил. Да и крылья его мохнатые жалко. Вот уже и светлеть начало, птицы такой шум подняли — как будто чем сильнее они глотки дерут, тем больше в них букашек попадёт. Ты просила писать про здоровье — пишу. Нога моя болит только после целого дня бега, но у Оина всегда наготове какое-то жгучее притирание, так что боль тут же и проходит. Брюхо вообще не беспокоит, да и с чего бы ему возмущаться-то: уже две недели жуём только овощи, а Гэндальф утверждает, что для моих потрохов нет ничего полезнее этой травы. Дядя почти не кашляет (разве что по утрам, он у нас теперь вместо будильника). Кили меня тревожит. Он не жалуется, идёт наравне с самыми сильными, Двалином и Глоином, но молчит всё время. Даже на лесных эльфов внимания не обращал — будто и не было их. Сердце кровью обливается, глядя на братишку, а помочь ему нечем. Гномы и любят, и горюют так, что скорее горы сами собой расплавятся и в моря стекут, чем душа кхузда переменится. Вот и все новости. Ты уж не сердись, не получается из меня сказителя. Почему-то рядом с тобой я могу соловьём заливаться, половину выдумывать, другую привирать, а вот так, только с бумагой, пером и свечкой наедине — выдумки в голову не идут. Ах, да, не наедине — мотылёк со мной был, но и он уже улетел куда-то. Пора и мне заканчивать. Письмо это Беорн обещал передать через своих друзей. Надеюсь, оно дойдёт раньше, чем мы вернёмся, и я смогу тебе рассказать обо всём уже по-настоящему. До свиданья, мой озёрный Пескарик, расти большой, помогай отцу, ты же такая умница. Баину и мелкой приветы передавай, если будут себя хорошо вести, подарков им из далёких краёв привезу. Твой друг Фили». Молодой гном сложил письмо, капнул на него свечным воском и приложил донышко своей медной трубки. Завозился и начал покашливать Торин. Фили хотел подойти, помочь ему на бок перевернуться, но дядя встал и, стараясь не шуметь, вышел прокашливаться на крыльцо. Следом за ним бесшумно выскользнул Бильбо с неизменной кружкой настоя из какой-то гэндальфовой травы. Неудержимо тянуло в сон, и Фили растянулся на дядином месте, ведь впереди был целый день отдыха.

***

*** На третье утро гномы, маг и хоббит оседлали резвых беорновых коньков и ещё до темноты были в предгорьях Мглистых. Там отпустили пони, и в этот раз хозяин их не контролировал. Поверил, наверное. Подъём начали, едва на камнях высохла роса, шли до самых сумерек. Горы считались безопасными — почти все гоблины были перебиты в Битве Пяти Воинств, но Торин всё равно на каждой стоянке выставлял караул. И не зря. На ночь остановились в небольшом углублении в скале, которое ещё нельзя было назвать пещерой, но в котором уже можно было укрыться от дождя и ветра всем пятнадцати путникам. Шла смена Фили и Кили, они расположились на разных концах широкого входа. Трубки были выкурены, пустой болтливостью братья не отличались, вот гоблины и решили, видимо, что стражи задремали. Они посыпались с карниза, как горох из перевёрнутой миски. Первые сразу же напоролись на острые мечи — молодые гномы сумели расслышать возню и приготовиться, хотя ночные разбойники и старались двигаться как можно тише. Вход в пещеру был слишком широк, и два гнома никогда бы не смогли защитить всех, если бы дело происходило ещё полгода назад. Но трудный поход и мясорубка Битвы сделали из наследников Эребора настоящих гномьих воинов, равных тем, кого в Первую Эпоху эльфы признавали более сильными и искусными бойцами, чем даже они сами. Мечи сверкали в лунном свете, запятнанные тёмной кровью. Свист стали, взвизги раненых гоблинов, влажные звуки рассекаемой плоти быстро разбудили остальных путников, и они выхватывали оружие ещё лёжа, а, вставая, тут же вступали в бой с теми, кто сумел прорваться мимо принцев. Всё закончилось очень быстро — ни Бильбо с Гэндальфом, ни Дори, Нори и Ори, спавшим в глубине пещеры, даже не пришлось замарать оружие чёрной кровью. Гоблины кинулись врассыпную — едва ли третья часть от тех, кто хотел полакомиться путниками. Две трети нападавших усеяли своими телами склон перед пещерой. — А где Фили и Кили? — Бильбо по давней привычке пересчитал спутников и не нашёл среди них племянников короля. — Вдогонку, поди, побежали, бестолочи. Опоздают к выходу или напорются на клинок — отправлю назад. Пусть с ними Дайн нянчится, — нахмурил брови Торин. Никто из гномов за Фили и Кили не волновался — все прекрасно понимали, что для братьев пара-тройка гоблинов опасности не представляет, и даже с десятком они управятся легко. Только у Бильбо почему-то сердце было не на месте. То ли давало о себе знать его бдение над умирающими, когда он ни на секунду не мог перестать вслушиваться в их прерывистое дыхание. То ли знание того, что где-то под этими горами жил коварный и скрытный Голлум, который умел, в отличие от гоблинов, двигаться бесшумно и нападать исподтишка. Хоббит поправил перевязь с Жалом и шагнул в полумрак лунной ночи. Братья обнаружились выше по склону, на каменной площадке, огороженной от обрыва несколькими неустойчиво стоящими камнями, каждый из которых вполне мог служить мячом для каменных великанов. На площадке валялись пять трупов гоблинов, из них ещё вытекала чёрная кровь. Посередине сидел Фили, прижимая к своей груди голову Кили, а младший размеренно колотил старшего кулаком в плечо. Фили морщился, но позволял брату изливать свою боль вместе с прерывистыми рыданиями: — Ненавижу! Давить буду их всех до последнего! Пока ни одной твари не останется! Бильбо понял, что сейчас он лишний, и отошёл подальше, чтобы не смущать. Он не вслушивался, но предутренний воздух был тих, ни одного гоблина не осталось, чтобы нарушить единственный час, когда ночные животные и птицы укладываются спать, а дневные ещё не проснулись. — Зачем она это сделала? — Бильбо не уловил перехода, может, его и вообще не было, может, эта мысль грызла Кили ещё сильнее ненависти к оркам. — Какое право имела она распоряжаться моей жизнью? — Потому что любила тебя, — подал наконец голос Фили. — Если бы любой из нас мог отдать жизнь за другого, разве мы бы сомневались хоть секунду? — А мне-то теперь что делать? Как мне теперь жить? Без неё... Сердце Бильбо разрывалось. Если бы тогда, над скованным льдом водопадом он мог отдать свою жизнь умирающему другу — не сомневался бы, действительно, ни секунды. Но братьев нужно было уводить с площадки, король шутить не любит. Бильбо кинул булыжник, потом немного потоптался за камнями, как будто поднимался по склону, и выглянул. Фили и Кили уже стояли, засовывая в ножны мечи. — Парни, нечего тут торчать, выступать скоро, — как ни в чём не бывало улыбнулся он. — Торин говорит, мол, ждать никого не будет, а опоздавшие могут возвращаться в Эребор. Через две недели суровые хребты Мглистых гор остались позади. Многим из гномов пришлось перетачать подмётки, стёртые на острых камнях. Даже Бильбо вздохнул с облегчением, хотя всегда думал про себя, что уж хоббичьи-то подошвы покрепче гномьей стали будут. Путь к Последнему Домашнему Приюту к Востоку от Моря, как цветисто называли эльфы Ривенделл, занял немного времени. Гномы бы с удовольствием миновали его, не заходя, но Гэндальф упёрся, настаивая, что ему нужно переговорить с Элрондом об ужасно важных и секретных вещах, а отпустить гномов одних он не может — они тут же снова вляпаются во что-нибудь смертельно опасное. Бильбо его поддержал, и, как ни странно, тихие слова хоббита стали решающими. Двалин шагнул на уже знакомую тайную тропу, а остальные цепочкой потянулись за ним. Встретили их на этот раз куда приветливее. А, может, решили, как и эльфы Мирквуда, что если не спускать с гномов глаз, они и напакостить не смогут. По крайней мере, им сразу предоставили просторную комнату, устланную мягкими коврами, а рядом обнаружилась купальня с большим бассейном с подогретой водой, над которой вздымалась шапка ароматной пены. Бильбо уже устал удивляться, с какой скоростью могут одеваться и раздеваться гномы, хотя, если бы его заставили облачаться во все эти рубахи-жилеты-кафтаны-шубы, он бы полдня только с завязками-застёжками разбирался. А потом потерял бы сознание от жары и тяжести одеяний. Гномы же умудрялись своими пальцами-сосисками управляться буквально за секунды. Не успел хоббит ещё расстегнуть жилет, а в воду уже полетели первые кряжистые тела, вздымая фонтаны брызг и заливая пеной края бассейна. У хоббитов нет привычки совершать омовение вместе, ведь в каждой норе, даже самой бедной, есть своя ванная комната за печкой. У гномов, похоже, всё по-другому. Они не стеснялись ни своих обнажённых тел, ни мага, ни хоббита. Правда, когда в купальню внезапно вошли несколько эльфов, неся в руках охапки мягких полотенец и пушистых халатов, все тут же присели в воду, только намокшие волосы да носы торчали над пеной. Эльфы, усмехаясь краешками губ, собрали грязную одежду путников, старательно выворачивая карманы, чтобы не постирать случайно что-нибудь ценное. Гномы возмущённо загомонили, но быстро стихли — смекнули, что иначе свои вещи им придется стирать самим. Бильбо не понял, почему его друзья так застеснялись, ведь ни сам Бильбо, ни Гэндальф, который был ростом с этих самых эльфов, их совершенно не смущали. Наконец по осторожным репликам он сообразил: гномы так и не научились различать мужчин и женщин в народе остроухих и решили, что одежду забрали служанки. — Эльфы не знают смущения перед обнажённым телом. Они видят лишь красоту этого мира, в чём бы она ни проявлялась, — наставительно выставил Гэндальф розовый распаренный палец. — И служанок у них нет — помогать друг другу по хозяйству для них честь и радость. Но они прекрасно осведомлены о ваших предрассудках, поэтому сюда заходили только мужчины. Гномы вздохнули с облегчением и начали плескаться в своё удовольствие. Бильбо попросил Ори потереть ему спину, надеясь, что самый младший гном не снимет с него кожу. Ори старался изо всех сил, и, хотя Бильбо иногда покряхтывал и едва не утонул несколько раз от его усилий, ощущать себя чистым было по-настоящему здорово. Ужин им накрыли в отдельном зале, по обычаю эльфов, укрытому от неба и ветра лишь решёткой да увившим её плющом. На этот раз эльфы не услаждали их слух музыкой, хотя владыка Элронд и разделил с ними трапезу, сидя за низким столом вместе со всеми гномами. К пристрастию эльфов к овощам и фруктам друзья Бильбо уже привыкли, однако полюбить такую еду так и не сумели. Но голод взял своё, а замечательное вино скрасило вкус нелюбимой пищи. К счастью, на столе были и ароматный хлеб, и душистый мёд, и нежнейший творог с приправами, и сыры, и ярко-жёлтое, как весеннее солнышко, покрытое капельками прозрачной влаги, масло — гномы и хоббит нашли, чем набить животы. А сытый желудок да доброе вино настраивают на песенный лад. Сначала Бофур спел коротенькую смешную песню на всеобщем, потом уговорили Бильбо, и он не посрамил свой народ перед чужаками — ему подпевали и в лад топали ногами. Потом запел Бифур, и ему вторил, как ни странно, Элронд. Они пели на кхуздуле, и эльф ни разу не сбился, не забыл слова, выводя сложную мелодию, в которой звучали то стук кайла о скалу, то звон скрещивающихся мечей, то шорох песка, то плеск волн. Бильбо заслушался. Он всегда считал язык гномов грубым и неприятным для слуха, но эта песня покорила его. Было ли дело в прекрасных голосах певцов, или в том, что хоббит привык к странной речи своих друзей. А может, в том, что не бывает некрасивых песен, ведь они пишутся душой, а душа — это частичка создателя, придумавшего и спевшего прекрасный мир вокруг нас. Потом опять пели на всеобщем, и гномы хлопали в ладоши, гулко стучали подкованными сапогами по каменному полу. Заливисто смеялся эльфийский владыка, рассказывал смешные и занимательные истории маг, пуская в распустившиеся венчики ночных цветов на потолке и стенах затейливые дымные колечки. Бильбо уснул за столом, а проснулся на мягком ковре, с подушкой, набитой луговой травой под головой, укрытый тёплым и лёгким одеялом. Вокруг спали его товарищи, сопя и выводя рулады на разные лады. Хоббит привык к храпу, он уже с закрытыми глазами, только по звуку, мог определить, кто из друзей где спит, и даже, примерно, что кому снится. Он улыбнулся, перевернулся на другой бок и заснул снова. Окончательно проснулся Бильбо от весёлого ржания под окном. Он выглянул в широкий незастеклённый проём и едва не выпрыгнул в него от радости. На лугу резвились пони. Были там Миртл, и Дейзи, и Бунго, и Минти — все маленькие выносливые лошадки, которых Бильбо и гномы потеряли после схватки с троллями. Оказывается, умные коняшки ускользнули от орков и варгов, а эльфы их потом собрали, успокоили и приютили. И теперь разноцветный табунок резвился на лугу, мотая длинными расчёсанными гривами и блестя чистой шерстью. Бильбо едва дождался окончания скромного завтрака, распихал по карманам яблоки (к сожалению, вошло только четыре, да ещё два в руки, а в вазе оставалось не меньше десятка!) и побежал к своей любимице. Он гладил атласную морду, целовал бархатный нос, а Миртл сочно хрупала яблоком и невозмутимо помахивала длинным хвостом. Верхом путь стал намного короче, к логову троллей прибыли засветло на второй день. Гэндальф не хотел останавливаться рядом с вонючей пещерой, но на этот раз гномы оказались непреклонны. Пока Дори и Ори разводили костёр, Глоин и Нори выкопали сундук, зарытый на этом месте почти год назад. — Что ж, сударь Бильбо, — торжественно обратился к хоббиту Торин. — В сердцах и помутнении рассудка предрёк я тебе, что получишь ты шиш с маслом, однако, так и вышло. Отказался ты от одной четырнадцатой доли сокровищ ради нашего спасения. Отказался и от золота, что предлагал тебе кузен мой Дайн. И от даров Барда ты отказался, самую малость только взял, да и ту отдал Трандуилу. Прими хотя бы этот сундук. Это не плата за работу и не награда за подвиг. Это дружеский дар от чистого сердца. Все мы здесь твои друзья, и все мы просим тебя. Торин оглянулся, и гномы, стоящие полукругом за ним, согласно загудели и закачали бородами. — От такого дара я отказаться и не смогу, — Бильбо едва не прослезился, но сдержался из последних сил. — Только... Я ведь не один вам помогал. Без Гэндальфа мы бы дальше этого места и не прошли. Он тоже наш друг. И уже я прошу вместе с Торином и остальными: прими половину, друг-маг! Гэндальф опустился перед Бильбо на одно колено и, взяв его руку в свою, накрыл её другой ладонью. — Ни за что не откажусь, друг мой Бильбо. Когда я выбрал тебя для похода к Эребору, я и подумать не мог, что полурослик может совершить то, что совершил ты. Воистину, не всегда в руках сильных судьбы мира. После чего половина золота из сундука была отправлена в мешок мага, а сам сундучок приторочен на спину Миртл, хотя она и осталась недовольна этим, и даже отказалась от своего вечернего яблока.