Обратно и дальше

Торин оглянулся. Отряд, лишившийся двоих из пятнадцати своих членов, казалось, словно уменьшился вполовину. Гномы цепочкой ехали нос в хвост и сами понуро склонили головы, как их усталые пони. Пора было делать привал, тем более что в стороне от тракта как раз открылась поляна со сколоченной из трёх жердин коновязью и долблёнкой, в которую можно было налить воды из ручья и напоить лошадок. Скорее всего, через пару лет здесь появится трактир с комнатами для путников и конюшней для их транспорта, ведь тракт теперь безопасен. Готовясь к Великой Битве, Некромант собрал все свои силы, стянув нечисть практически со всего Средиземья. И всю эту неисчислимую мощь они перемололи в кровавую кашу. Торин удовлетворённо вздохнул, но тут его взгляд упал на племянников, и привычная угрюмость возвратилась на его лицо. Он обещал сестре вернуть её детей живыми, а что получилось? Фили был тяжело ранен у него на глазах, и, если бы не случайность, не падение со скалы, умер бы, истёк кровью. А Кили действительно умер. И даже самопожертвование эльфийки не вернуло его из Мира мёртвых. Торин знал, что людская поговорка о времени, которое лечит, применима и к гномам, с той лишь разницей, что подгорному народу этого времени нужно в разы больше. Иногда и жизни не хватит на то, чтобы залечить раны. Что ж, перед Дис он ответит сполна, получит все заслуженные упрёки, выслушает все горькие слова, которые скажет ему мать, едва не потерявшая в одночасье всех своих детей. Вот только дойдут до Гаваней, отдадут проклятый камень Кирдану — и дальше, в Эред Луин, к своим. А не позже конца лета — обратно. С первым караваном переселенцев, по безопасному тракту, без троллей, орков, гоблинов и прочих эльфов. Хотя та настойка, что дал ему Элронд от кашля, оказалась очень даже ничего. Ещё бы глаза от её вкуса на лоб не вылезали и язык узлом не завязывался — но нельзя требовать от остроухих многого. Впрочем, хозяин Ривенделла и не слишком-то походил на эльфа. Песни горланил на кхуздуле и всеобщем, байки травил наперебой с Гэндальфом и ржал над солёными гномьими шуточками ничуть не тише того же Глоина. Впрочем, говорят, в его жилах течёт кровь не только эльфов, так что понятно, почему он не похож на ходячую ледяную статую, вроде Трандуила. Лагерь засыпал, только фыркали в торбы с ширским овсом пони да Бомбур гремел посудой у ручья. Оставался один дневной переход до эльфийского Митлонда, а там придётся расставаться с камнем, светившим ему всю жизнь издалека, из безмятежного детства, которое сгорело в огне драконьего пламени, в боли за гибель родичей и родины. Теперь этот камень был упрятан в нагрудный карман, ровно напротив того места, куда воткнулся меч Азога. Так посоветовал Гэндальф, непонятно почему, но в начале похода, когда раны ещё были достаточно свежи и кашель душил не только по утрам, но и ночью, и днём, достаточно было приложить алмаз к обнажённой груди, и боль стихала, а кашель прекращался. И всё же, чувствовалось в этом камне что-то чужеродное. Теперь, полгода проведя рядом с Аркенстоном, Торин явственно это ощущал. Ни один из натуральных алмазов, изумрудов, рубинов или сапфиров, которые за всю жизнь довелось ему держать в руках, не вызывали у него такого чувства — притягательной опасности, что ли. Аркенстон был обманчиво прозрачен и имел в себе не один слой, как и те, кто его создали, как весь народ остроухих, за внешней красотой скрывающий Махал знает, какие бездны. Вот пусть он к эльфам и катится.

***

*** «Привет, Пескарик озёрный. Хотя почему Пескарик? Рыбка серая, незаметная, а ты у меня яркая, как солнечный зайчик, да и не на Озере ты теперь живёшь. Эх, если бы я мог получать от тебя ответы, непременно бы спросил, как идёт восстановление Дейла, как там мелкая, как твой храбрый брат, как королевствуется твоему отцу? По дяде знаю, что это нелёгкий труд. Ты уж помогай ему, чем сможешь. А мы уже дошли. Ты даже не представляешь, насколько приятно осознавать, что цель достигнута, а все твои спутники живы и даже не ранены. Правда, мы потеряли Бильбо, но ты не пугайся — ничего с нашим хоббитом не случилось. Он остался дома, и теперь его, наверное, не то, что тринадцать гномов и волшебник, но и все пять армий, что сошлись под Эребором, из любимого кресла не вытянут. Кстати, этого кресла он едва не лишился. Приходим к его Норе на Холме, а там — шаром покати. Его, оказывается, объявили умершим, а все вещи с аукциона продали. Хорошо, что народ в Хоббитоне добрый и покладистый — по первому же требованию всё и вернули. Ещё и деньги брать отказывались, но гномы тоже народ честный, да и Бильбо бы нам не простил, если бы мы его землякам всё не компенсировали. Выехали мы за пределы Шира и поняли, что с провизией слегка промахнулись. Солонина закончилась, мяса никакого у хоббитов не закупили (думали, впереди ещё одна деревня, да не туда свернули, а когда из лесу выплутали, оказалось, что страна полуросликов позади осталась). А зверьё в том лесу пуганое, зайцы даже на полёт стрелы нас не подпускали. Стали лагерь разбивать и ругать себя на все корки, а Нори из сумки курицу достаёт. Дядя его похвалил за сообразительность, велел из общих походных денег ему стоимость курицы возместить, и тут-то и выяснилось, что курица, мол, была «дикая», просто так по улице бежала, он её и поймал. Как дядя орал — мы такого уже полгода не слышали. Хорошо его, видно, Бильбо с Гэндальфом подлечили — лёгкие, что кузнечные меха и даже не кашлянул ни разу. — Ты — позор всего гномьего рода! — и за грудки Нори тряханул. А тот возьми и зазвени. Надо тебе сказать, что мы, кузнецы, в основном на слух ориентируемся. По звуку всегда определить можем, на какой стадии готовности вещь, которую делаем, каково качество металла, хороша ли закалка. Так вот, зазвенел Нори неправильно. Торин его снова тряхнул и велел раздеваться. В общем, нашли мы у него кое-какие побрякушки эльфийской работы, солонку из трактира в Бри и серебряные ложечки. Дори как их увидел, так за голову схватился. Оказалось, что это ложечки нашего Бильбо. А Нори вопит, мол, на память взял. Двенадцать ложечек — каждому из нас по одной, а он, мол, и так по гроб жизни нашего милого хоббита не забудет. — Не забудешь. Махалом клянусь — не забудешь, — тихо пообещал ему дядя. — На обратном пути завернёшь в Хоббитон, отдашь ложки и извинишься за себя и за всех нас, что не уследили за тобой, воровской мордой. А не вернёшь — пеняй на себя. Лично прикую в мастерской, до конца своих дней будешь серебряные ложечки паять и половину бесплатно в Шир отсылать! Вот такая неприятная история приключилась с нами. Не поверишь — лучше с дюжиной варгов в одиночку повстречаться, чем думать, что друг о тебе может быть плохого мнения. Но на обратном пути я сам с Нори поеду, прослежу, чтобы ложки вернул и извинюсь за себя и за Торина. С Гэндальфом мы думали, что расстались у Шира и он, как всегда, пропал по своим колдовским делам неизвестно на сколько, но оказалось, что он ждал нас в Митлонде. Заказал нам комнаты в придорожном трактире и снял на весь день купальню с большим бассейном с морской водой. Вот сижу теперь в эльфийской беседке, сушу усы на ветерке и пишу тебе письмо. Про местного короля я сначала подумал, что он брат-близнец Гэндальфа. Представь себе: въезжаем мы на площадь, а нас два длиннобородых высоченных старца встречают. Только один в синей шляпе на голове, а другой — в тонком серебряном венце. А так и брови кустистые у обоих, и носы крючком, и глаза синие, хитрющие. Оказалось, один из них — эльф. Впервые видел эльфа, чтобы на нормального мужика был похож, хотя и узковат в плечах, конечно. Приветствовал он нас, Торину поклонился слегка, не стал нос задирать, хоть и эльф, а встретил как король короля. Они сейчас с дядей совещаются во дворце Кирдана, а мне пора заканчивать письмо, да пойти вещи в мешок упаковывать. Завтра с рассветом двинемся в Синие Горы, а оттуда с первым же караваном — домой, в Эребор. Раньше-то я здешние места домом называл, да один год всё перевернул. Но я не жалею — и повоевать успел, и хорошими друзьями обзавестись. Хоть ты и говорила, что не нужны тебе янтарные бусы, а подарочек я всё же купил. И Тильда с Баином без гостинца не останутся. Скоро уже свидимся, наговоримся вдосталь, а пока прощаюсь. До свиданья, моя ясноглазая подружка, будь умницей, не сиди на сквозняке и не купайся в Быстротечной — она очень холодная. Твой друг Фили».

***

*** С совещания Торин вернулся мрачнее тучи. Гномы побросали все свои дела и собрались в просторной спальне, отведённой королю. — Кирдан отказался везти камень на Запад, — тяжело уронил Торин в полной тишине. — Говорит, что не имеет права даже на короткое время становиться хранителем Сильмарилля. И никто из эльфов на такое не согласится. Когда-то на камне лежало проклятье, но оно давно избыто, дело не в нём, а в их какой-то там родовой чести. Следовало догадаться, когда об этом упомянула Галадриэль. Он оглядел растерянные лица своих спутников и продолжил: — Гэндальф договорился с капитаном одного из их кораблей. Завтра на рассвете я и маг отплываем в Бессмертные земли. Старшим из вас назначаю Двалина. Вы продолжите путь в Эред Луин, как мы и думали раньше, а затем вернётесь в Эребор. Ты, Фили, примешь корону Эребора. — Но, дядя! — Никаких «но»! Я сказал. Вернусь — проверю, что ты там накоролевствуешь. — Нет, — Фили чуть склонил голову, исподлобья глядя на дядю фирменным троровским взглядом. — Мы поклялись пройти с тобой этот путь до конца и клятву не нарушим. Кили молча кивнул, в его глазах, тусклых ещё мгновение назад, горел тёмный огонь. — Юноши дело говорят, — прогудел Двалин. — Мы с братом плывём с вами. Король скривился, махнул Двалину, Фили и Кили, чтобы отошли с ним в сторонку, и тихо, чтобы никто больше не услышал, сказал: — Кирдан с Гэндальфом почему-то настаивают, чтобы только мы втроём — я, Фили и Кили — плыли. Мол, остальным не надо, а нам — обязательно. Я не понял, но у Гэндальфа такой вид виноватый был, будто он нас объегорил, а мы его вот-вот поймаем. Я-то ладно, не из таких передряг выпутывался. Но сестру подводить больше не хочу. Фили и Кили возвращаются. Братья заговорили одновременно, горячо перебивая друг друга. А Двалин сложил руки на груди и громко объявил: — Вот теперь тем более я тебя одного не отпущу. Да и племянников твоих тоже. Можешь прямо здесь в воду столкнуть — по дну пойду. Торин обвёл взглядом своих спутников и увидел на всех лицах одно и то же выражение. Он замечал его ранее, в том числе и в зеркале. Спорить было бесполезно, гном в таком состоянии просто не способен воспринимать аргументы. И всё же эта беззаветная преданность покоряла. Чтобы не показать выступившие внезапно под веками слёзы, он отвернулся и буркнул: — Чтобы на рассвете были на пристани. Ждать никого не будем. Утро обещало пасмурный день, ветер срывал с волн клочки пены и швырял её в бороды сгрудившихся перед лёгкими мостками гномов. Подниматься по тонким качающимся жердочкам было страшновато, но это был знакомый страх — каждый из подгорных жителей за свою жизнь не один раз пересекал по таким бездонные пропасти в недрах земли. Но на другом конце трапа ждала отнюдь не прочная скальная твердь, а лёгкий эльфийский кораблик, от одного взгляда на который становилось жутко — как такое несерьёзное сооружение выдержит даже малейшее дуновение ветра, не говоря об ударах океанских волн. Но ни один из гномов не выказал страха, легко перебегая с вещами на корабль. Даже Бомбур перебрался благополучно, хотя доски под ним угрожающе скрипели и прогибались. Плаванье оказалось недолгим, но невыносимо утомительным. Даже когда эльфийский корабль проткнул лебединым носом стену тумана, стоящую от волн до самого неба, и, выйдя из неё, понёсся уже не по воде, а по воздуху, поднимаясь всё выше, заняться гномам на корабле было нечем. Правда, Бофур и Бомбур что-то вырезали из кусков мэллорна — эльфийского ясеня, из которого и был сделан корабль (эльфы выделили им деревяшки, приготовленные для починки мелких поломок). Балин что-то писал и вычислял, исписывая с двух сторон любой клочок бумаги, который попадал в поле его зрения. Двалин и Глоин устраивали боевые тренировки, а когда не махали мечами, спали прямо на палубе, не обращая внимания на снующих практически по их ногам и головам эльфов. Частенько к ним присоединялся Кили, но в основном он стоял на носу корабля, вглядываясь в однообразно пустой горизонт. Оин спал или беседовал с Балином о делах таких давних дней, что Торин о них только на уроках от учителя слышал. Дори чинил одежду младших братьев, попутно читая им нотации. И если Нори было не жалко — заслужил, то Ори Торин старался из-под опеки старшего брата куда-нибудь забрать. Чаще всего он посылал его разыскать Фили. Старший сын Дис сдружился с молчуном Бифуром, и они вдвоём с утра ловили первого же не занятого делами эльфа, чтобы расспросить его об устройстве корабля и принципах мореплавания, а затем таскались за ним по всей эльфийской скорлупке, зачастую пропуская и обед, и ужин. Так что поиски могли затянуться на половину дня — Ори тоже не спешил возвращаться под крылышко к брату. Гномы не строили кораблей и не любили ни рек, ни прочих водоёмов. Всё дело в костях — дети Махала настолько тяжелы, что вода их не держит — они сразу камнем идут на дно. Крепкие тяжёлые кости помогают в горе, если угодишь под обвал или свалишься с обрыва. Но всяческие механизмы — это Торин понимал и интерес к ним своего племянника одобрял. Хотя сам по-прежнему эльфов сторонился. Первую землю эльфов — остров Тол Эрессеа — миновали ночью, и гномы его не видели, зато гавань Альквалондэ, окрашенная розовыми лучами восходящего солнца, заставила столпиться на носу и замереть в восхищении всех путешественников, вне зависимости от расы. Счастливо улыбались эльфы, потрясённо молчали гномы, и старый маг вдруг выпрямился и как будто сбросил с плеч сотню-другую лет. Впрочем, не только годы слетели шелухой с Гэндальфа. Изменились его лицо, сложение и одежда. Больше никто не спутал бы его с человеком или эльфом. Выше любого, даже Кирдана и Трандуила, он светился изнутри собственным светом, не слепящим и не холодным, а тёплым и живым. Молодое безбородое лицо излучало доброту и мудрость, мягкие каштаново-золотые волосы струились по ветру, смешиваясь с лучами солнца. — Добро пожаловать в мой дом, друг мой Торин, — обратился к королю тот, кого он знал под именами Таркуна, Гэндальфа и Митрандира, но, как оказалось, не знал вообще. Гномы сходили по трапу и осторожно ступали на блистающий алмазный песок. Он был такой мелкий, что мгновенно забивался в складки одежды, швы обуви, даже в морщины на лицах, а особенно в волосы и бороды. Скоро небольшой отряд подгорного народа сверкал, как груда драгоценных безделушек в шкатулке модницы. К счастью, Олорин — так, оказывается, по-настоящему звали мага-майа, — перед тем, как рассадить своих гостей в лёгкие открытые повозки, запряжённые белоснежными лошадьми, избавил их от ненужных украшений, слегка поведя рукой. Дорога из Альквалондэ в Тирион не заняла много времени и пролегала по живописной местности в предгорьях Восточных Пелоров, а горам гномы рады всегда. Наконец повозки остановились посередине широкой площади, гномы перелезли через высокие борта и спустили на чистые камни мостовой свои пожитки. — Прошу меня простить, друзья мои, — обратился к путешественникам сильно изменившийся Гэндальф. — Нас с Торином хочет немедленно видеть государь Манвэ, но я вас не бросаю без помощи. Я уже вызвал того, кто с удовольствием позаботится о вас, доверьтесь ему и ничего не бойтесь — здесь никто и не подумает причинять вам какой-либо вред. После чего он крепко ухватился за плечо Торина и вместе с ним растаял в воздухе. Гномы завертели головами, непроизвольно сбиваясь в плотную кучу, запихивая Ори и Бомбура в середину. Эльфы, вокруг были одни эльфы. Они ходили, разговаривали на своём чирикающем языке и улыбались путникам. Вдруг послышался шум, все развернулись в ту сторону, откуда он приближался. На площадь въехала гигантская телега, запряжённая двумя рыжими битюгами, такими огромными, что гномы могли спокойно пройти у них под брюхом малым хирдом в полном вооружении и шлемах, даже головы наклонять не пришлось бы. Тот, кто ими правил, походил одновременно на слишком долго махавшего в кузнице молотом эльфа и на гнома, да и Олорина он напоминал ярко-голубыми смешливыми глазами. А ещё он был ослепительно рыж, прямо как Бомбур, и волосы его вились по спине огненными змеями, сколотые на затылке простой металлической скобкой, а рыжая же борода задорно торчала вперёд. «Махал», — одновременно подумали опешившие гномы. Тем более, что когда возница подошёл к ним и, ударив себя пудовым кулаком в грудь, произнёс своё имя, оно очень походило на имя их создателя, разве что искажённое на эльфийский манер. Что ж, грустно, конечно, что они говорят на разных языках, но, возможно, время всё поправит. А божество гномов, меж тем, приветливо махнуло рукой на свой длинный экипаж — рассаживайтесь, мол. Рыжий гигант привёз их в просторный дом, по обычаю эльфов, открытый всем ветрам и солнцу, но зато там стоял большой, даже очень большой стол, весь, до самой последней пяди, уставленный едой и питьём. И были там не только вершки да корешки — и запечённый на вертеле поросёнок, и жареный гусь, и кролик под пряным соусом, и рыба, поблёскивающая плёнкой желе. Усталые и похудевшие за полтора года странствий впроголодь гномы поняли, что как-то пропустили момент своей смерти и находятся теперь в чертогах Махала, а хозяин угощает их, как принято у добрых кхазад. С присущим их расе фатализмом приняли они это событие и накинулись на еду и питьё. На пятом кубке вина — эля, к сожалению, в Чертогах Махала не варили, — оказалось, что или мёртвые очень быстро учат язык, или Ауле заговорил на кхуздуле, но общались они с хозяином уже вполне свободно, рассказывая друг другу истории и вместе смеясь над шутками. После десятого выяснили, что все присутствующие чрезвы... чайно уважжают друг друга, а уж хозяина особенно. После пятнадцатого... или восемнадцатого кубка многие почему-то забыли и кхуздул, а всеобщий не вспомнили бы и в пасти варга, но это было уже не важно. Потому что две высокие эльфийки — золотоволосая и рыжая, как Махал, — развесили между деревьями уютные гамаки, настелили в них мягких перин и одеял и проводили гномов по их постелям. Спалось на воздухе необыкновенно сладко, и никакие ночные насекомые их не тревожили. Утро встретило гномов мягкой улыбкой солнца и хмурой физиономией короля. Торин рассказал, что привечает их вовсе не создатель народа кхазад, а эльф по имени Махтан, лучший мастер в городе Тирионе после своего умершего зятя, который и создал Сильмарилли, будь они неладны. И никто из гномов пока не умер, а если не верят — пусть треснутся дурной башкой о ближайшее дерево и проверят: у кого шишка вскочит, тот, значит, жив. А сам Торин летал на гору Таниквэтиль, к престолу Хозяина Ветров, и вести привёз оттуда нерадостные. — Нет нам пути назад. Кто из смертных ступил ногой на Благословенные Земли, в Средиземье уже не вернётся. Правда, нас не уложат в сон, как армию нуменорского короля Ар-Фаразона, хоть за это спасибо. Дают нам место для жизни на севере Западных Пеллоров и разрешение торговать нашими поделками в любом городе Амана. Говорил я вам — не надо со мной, так нет же, попёрлись, дурни бестолковые! Чего молчите, головы повесили? Пока отдыхайте, Олорин выпросил для нас неделю в городе. Да походите по улицам, посмотрите, что здесь народ носит, да чем работает. Нам же с чего-то надо дела начинать. А через неделю Махтан обещал довезти до самого места.

***

*** Торин вышел из кузницы рыжебородого эльфа, качая головой. Конечно, Махтан — искусник, каких поискать, и в соревновании один на один Торину против его умений не выстоять. Но горн у него устроен неудобно, да и первичную проковку лучше доверить водяному прессу, чем самому тяжёлым молотом махать. Мастер-то в это время может другой, более искусной работой свои руки занять. — Простите, сударь, вы ведь гном? Торин едва не вздрогнул, упершись взглядом в белое расшитое серебристыми листьями платье. В ту его часть, где у гномок располагается грудь. Тут, в принципе, тоже что-то намечалось, но, видимо, так в проекте и осталось. Он поднял голову и встретился взглядом с большими раскосыми светло-голубыми глазами. — Да, я — гном. — Ещё раз извините, я, конечно, встречала гномов, я просто не знала, как начать разговор, — высокая тощая эльфийка терзала в руках вышитый платок. Её волнение было так необычно, что почти сумело растопить суровое сердце Подгорного короля. Он пригляделся внимательнее. Пожалуй, черты лица и неплохи — прямой длинный нос, брови, изгибающиеся ровными дугами, заметно темнее пышных светло-золотистых волос, мягкими волнами спускающихся за спину. Искусанные губы и порозовевшие щёки добавляли жизни в эту мраморную статую, и Торин смягчился. — Торин, сын Трайна, к вашим услугам, сударыня. — Келебриан, дочь Келеборна, к вашим услугам, — она как-то неловко поклонилась, скорее, присела, и тут же выпрямилась, сложив руки на груди в почти молитвенном жесте. — Могу я задать вам вопрос, сударь Торин, сын Трайна? — Просто Торин, пожалуйста. И да, спрашивайте, что пожелаете. — Вы по пути сюда, говорят, заезжали в Ривенделл? — Заезжали. — А не скажете, как поживает мой муж? И замолчала. Торин вздохнул. Он что, должен знать всех мужей всех эльфиек на свете? — А кто ваш муж, сударыня? — Ох, простите, я такая глупая! — эльфийка, казалось, вот-вот заплачет. Нависая над гномом, она умудрялась заглядывать ему в лицо снизу вверх. — Я очень волнуюсь, простите мне мою рассеянность. Элронд, моего мужа зовут Элронд Полуэльф, он владыка Имладриса. «Да, не повезло мужику», — подумал Торин, а вслух сказал: — Ничего, жив-здоров. — Ничего? Жив-здоров? — и прозрачно-голубые глаза тут же наполнились слезами. Торин вспомнил довольную физиономию Полуэльфа, его громкий смех, как он отбивал ритм неприличной человеческой песенке, которую пел Бофур, и добавил: — Но ужасно скучает по вам, сударыня. День и ночь. — Скучает? Это... Это печально, — но счастливая улыбка, расцветшая на бледном лице, опровергла эти слова. — А дети? Вы видели Арвен или Элладана и Элрохира? — Увы, сударыня, если даже я их и видел, то представлен им не был, так что ничего сказать не могу. — Это ничего... Спасибо вам, сударь Торин, сын Трайна. Гном покачал головой вслед уплывающей жене Элронда и пошёл в дом Махтана. Там все понятное, даже рыжий эльф и его жена с дочерью — хоть никто не говорит на всеобщем, но и в слёзы на пустом месте не бросается. Кхазад честно выполняли приказ короля, рассматривая уборы эльфийских модниц, молотки, клещи, ножницы и другой инструмент мастеров, кованые ограды и прочие изделия из металла, чёрного и драгоценного. Качали головами, прикидывали, что да как. Пытались приставать к Махтану, выспрашивая про рудные жилы и уголь в тех местах, куда их должны были отправить, но он только руками разводил — то ли не знал, то ли не понимал вопросов. Провожали гномов чуть ли не всем городом. За неделю эльфы успели привыкнуть к любопытным коротышкам, везде сующим свой нос. Махтан снова запряг битюгов в длинную телегу, погрузил в неё всех тринадцатерых гномов вместе с неожиданно увеличившимися пожитками — гости, памятуя о суровых северных зимах в своём новом краю, постарались запастись тёплой одеждой, да и инструмент кое-какой прикупили, — заливисто свистнул и двинулся на запад. Скорый путь занял восемнадцать дней, за которые они пересекли практически весь вытянутый с севера на юг материк эльфов. А потом ещё несколько недель ехали по предгорьям, но уже медленнее — гномы брали пробы камня, прикидывали, что где и как можно расположить на их новой родине. Так на севере Амана, в неприветливых стылых горах появилось гномье поселение, первое и последнее во веки веков.