Обратно и дальше

— Дорогой, не мог бы ты приструнить своих созданий? Они рубят мои деревья! — Но, дорогая, им же холодно. Должны же они чем-то обогреваться. А ты сама понимаешь, на севере для отопления валежника не напасёшься. — Во-первых, сейчас лето, и твои гномы не замёрзнут! Во-вторых, они не для отопления. Они пережигают мои дубы на уголь! Это варварство! Ауле посмотрел на разъярённую Йаванну. В гневе она была ещё прекраснее, чем всегда: её зелёные волосы струились, как змеи, в стороны летели листья и мелкие веточки, ясные глаза метали голубые молнии, а подол древесного платья вздымался, оголяя стройные ноги. Ради такой красоты стоило сейчас же пообещать всё что угодно и начать мириться, но Ауле жил со своей строптивой женой не первую, да и не вторую Эпоху и прекрасно понимал, что если дожать ещё чуть-чуть, можно получить кое-что посущественнее бурной ночи. — Пойми, милая, они созданы творцами. Они кузнецы, а для горна нужен уголь. Так что успокойся и подумай: может, ты посадишь там деревья, которые растут быстрее дубов? Чтобы лес мог восполнить полученный урон... — И чтобы твои недомерки могли быстрее спалить и их?! — Это жизнь, милая. Эльфы тоже рубят твои деревья. — Они знают меру! А твои... твои... Тут дверь уютного, утонувшего в саду дома Ауле и Йаванны распахнулась, ударилась о стену и повисла на одной петле. — Ауле!!! — от пронзительного вопля возникшей на пороге валиэ зазвенели стёкла и что-то упало в соседней комнате. — Твои недомерки убили оленя!!! Ауле повертел пальцем в заострённом, как у эльфа, ухе, прикрытом короткими, по плечи,волосами и, закрывшись рукой, ухмыльнулся в рыжую кудрявую бороду. — Здравствуй, Нэсса. Твоих оленей ежедневно убивают несколько десятков, но возмутилась ты из-за одного. Или всё дело в том, что остальных съедают эльфы, а этот пошёл на пропитание гномов? — Те олени специально выращиваются для охоты, а это был мой олень! Мой! — Но откуда это было знать гномам? И, кстати, что твой олень делал так далеко от лесов Оромэ, где ты обычно устраиваешь свои догонялки? — Он убежал! Я побежала за ним. А они его... они... Из лука! Какой-то чернявый недомерок моего прекрасного... любимого... Дальнейшие слова потонули в рыданиях, таких же бурных и громких, как всё, что делала сестра хозяина лесов. Йаванна забыла о своих претензиях к мужу и кинулась утешать подругу, а сам Ауле под шумок тихонько скрылся в мастерской. Ничего, ещё пара-тройка уведённых из леса Оромэ животных, несколько срубленных вековых дубов, и терпение валар истощится. Убивать гномов, как и усыплять они не будут — обещали, а обещание своё его братья и сёстры держат. У них не останется выбора, им придётся принять план Ауле, а уж он-то своих детей не обидит. Терпения валар хватило ненадолго. Осень ещё и не думала приходить в земли Амана, только чуть холоднее стали утренние туманы, да прозрачнее небеса, а на горе Таниквэтиль собрались все четырнадцать стихий Арды и некоторые из их приближённых майар. — Ауле, на твои создания жалуются, — голос Манвэ, доносящийся с высокого трона, был холоден и сух, как зимний ветер в пустыне. — Неужели им так трудно перенять привычки квэнди и жить в мире с природой? — Увы, старший брат. Мои создания — не эльфы, и если я заставлю их жить, как квэнди, они зачахнут, заболеют и умрут. — Ты уверен? — нахмурился в раздумье Повелитель Ветров. — Неужели последствия будут столь катастрофичны? — Да, брат. Я их создатель. И ты сам знаешь, что, даже прибыв сюда, они остались смертными, и рано или поздно их дни подойдут к концу. — Смерть в Бессмертных Землях? Это недопустимо! — встала со своего трона Варда. — Мы больше не можем позволить кому-нибудь здесь умереть. — Но что мы можем поделать? Возвращать их в Арду нельзя, ведь они ступали на землю Амана, дышали этим воздухом, вкушали наши плоды и пили воду. Братья и сёстры, — Манвэ оглядел стоящих, сидящих и висящих на струях воздуха родичей. — Если кто-то из вас знает, как разрешить эту задачу, пусть говорит. — Помнится, для одного из смертных со дна морского был поднят остров, — осторожно начал Ауле, дождавшись, пока все остальные опустят взгляд, признавая, что у них нет решения. — Да, — поморщился Манвэ. — И окончилось это печально. — А если поднять не остров, а материк? И не рядом со смертными землями, а западнее Амана. Чтобы уж точно никаких сношений с Ардой... — Ауле, не жадничай, — поморщился Повелитель Ветров. — Зачем тринадцати твоим созданиям целый материк? Что они с ним будут делать? К тому же, все они мужчины, значит, размножение им не грозит. И тут попросил слова Олорин, любимый ученик не только Манвэ, но и Ниэнны, и некоторых из других стихий, в последнее время слишком часто посещавший скромную мастерскую Кузнеца. — Ступив на землю Амана, гномы, конечно, не обрели бессмертия, но срок жизни их значительно увеличился. Я бы сказал, в четыре-пять раз, если мои расчеты точны. А характер созданий Ауле таков, что они не остановятся в своих исследованиях мира, пока им будет, что исследовать. Такова их природа, тут уже ничего не поделать. Если поднять из пучин остров, размером с Нуменор, его им хватит лет на четыреста-пятьсот, и это в лучшем случае. А дальше я даже предсказать не берусь, куда направят свою кипучую энергию эти неугомонные создания. И Олорин скромно встал на своё место в тени трона Манвэ. Валар загомонили, обсуждая слова майа и нерадостные перспективы сосуществования с тринадцатью гномами в одном мире. — Я подниму материк, — перебивая общий гомон, прогудел Ульмо. — Ты только скажи, сколько тебе земли надо и где. Ауле с облегчением улыбнулся. Если согласился океанский отшельник, остальные братья и сестры возражать не будут. Теперь нужно дождаться, пока Манвэ утвердит решение, и бежать планировать, где поднимать горы, где разливать моря и, главное, где какие металлы и минералы закладывать. Ну, и жену, конечно, попросить придётся, чтобы заселила новый мир растениями и животными, пригодными в пищу. Через довольно короткое время Ауле удовлетворённо оглядывал творение своих рук и ума. Хотя, стоило признать, что не только своих. Начинал эти труды могучий Ульмо, а заканчивала прямо сейчас, в эту минуту, его любимая Йаванна. — Скажи, дорогая... Нет, мне, безусловно, всё нравится, но почему именно плейстоцен? — А ты бы хотел динозавров? Я могу устроить... — Нет! — рыжий вала передёрнул могучими плечами, как от озноба. — Но я думал, ты заселишь этот мир современными животными и растениями. — Вот ещё! Я сердита на тебя и не хочу тратить мои совершенные создания ради того, чтобы твои гномы набивали ими свои бездонные желудки. К тому же, — она смутилась и, кажется, даже слегка покраснела. — Эти виды хоть и отбраковка, но они по-своему красивы. Мне даже жаль было заменять их, но в условиях Арды, которая стремительно заселялась людьми и орками, они бы всё равно погибли. Ауле поднял жену на руки и прижал к могучей груди. — Ты — самая лучшая, самая мудрая и добрая из всех стихий! — Опусти меня немедленно! Я всё ещё сердита на тебя. Йаванна щёлкнула пальцами, и в глубине северной горной гряды раздался похожий щелчок, затем ещё, затем череда щелчков прокатилась по всему континенту, чтобы закончиться на крайнем юге. — А это что? — поинтересовался Кузнец. — Подарочек твоим ненаглядным недомеркам. Да не хмурься, не балрог. Впрочем, если они будут вести себя, как жадные варвары, то и от моего подарочка огребут неприятностей. Ауле подумал и решил, что от этой штуки много вреда не будет, а если что пойдёт не так, то он разберётся.

***

*** «Здравствуй, добрый мой друг Сигрид. Здравствуй и прощай. Обещал я вернуться, как только до Серых Гаваней дойдём, да вот не сложилось. Не по своей воле нарушил я слово, данное тебе, но кроме моей, ничьей вины тут нет. Дважды дядя предлагал мне остаться, и дважды я настоял на том, чтобы идти вместе с ним. А вышло, что дорога наша лежала в один конец. И янтарный убор, что я тебе купил в Митлонде, и перламутровая шкатулка для Тильды, и эльфийский кинжал для Баина — все эти подарки мёртвым грузом остались в моём мешке. Ступили мы на берег Бессмертных эльфийских земель, не зная, что этим шагом отрезаем себе дорогу назад. Даже странно сейчас вспоминать, как дивились, раскрыв рот, на чудеса каменного кружева Тириона, как пировали в саду Махтана, думая, что он наш создатель Махал. Как упились до того, что решили, будто умерли уже. Да нет, не спьяну нам это почудилось — вычеркнули нас повелители этой земли из списка живых. Лучше бы и правда убили — честнее было бы. Только Кили здесь на своём месте. Да ты, наверное, помнишь, он и в Эреборе, как в себя пришёл, будто неживой был. Он тут к эльфам приставал, ко всем, к кому мог подойти. Всё спрашивал, как они из своих Чертогов Ожидания возвращаются. Только мало кто из них знает всеобщий, а уж кхуздул и вообще никто. Даже с Махтаном, чисто гномом по духу, руками разговаривали. Но мне и то в радость, что брат надеждой живёт, что эльфийка его ненаглядная может в этот мир вернуться. Пусть не рядом с ним, пусть он ни разу её больше не увидит, только бы она радовалась и печалилась здесь, под солнцем, а не скиталась бесплотным призраком в сумеречных лесах (такой, сказывали, у них этот Чертог Ожидания). Вот и мне единственное утешение, что ты осталась где-то там, далеко на востоке, за морем, горами и лесами. Что вырастешь, встретишь человека из своего народа, полюбишь его и проживёшь счастливую жизнь. Это хорошо, хоть я этого и не увижу. Махал одарил нас великим даром — он создал мир специально для нас, и скоро мы отправимся ещё дальше на запад, чтобы даже ветер не мог принести от нас весточку в Средиземье. Мы сидим на вещах на маленьком деревянном причале на самом краешке этих неприветных земель и ждём корабль. Кили уронил что-то в песок, я подобрал, хотел вернуть, а это оказался рунный камень. Значит, надеется, что эльфийка его однажды придёт на этот пустынный берег, найдёт его камень и поймёт, что он её ждёт. А мне и оставить здесь нечего. Да и не для кого. Все, к кому стремится моё сердце, далеко на востоке, и весточек от них ко мне больше не придёт. Зачем я пишу это письмо — и сам не знаю, отправить его не получится. У меня, наверное, уже вошло в привычку разговаривать с тобой, моя ясноглазая Сигрид. Как будто и вправду ты слушаешь меня, а щёки твои разгораются, когда воображение рисует картины, что я описываю. Вот и корабль. Прощай навсегда, милая храбрая девочка. Не поминай лихом гнома, что обещал вернуться и привезти тебе янтарные бусы. Твой верный друг Фили».

***

*** Тауриэль бродила по бесчисленным чертогам Мандоса уже более полугода с тех пор, как снова смогла следить за бегом времени, а им всё не было конца. В своих странствиях она много раз натыкалась на прозрачную преграду, что-то вроде невидимой стены, от которой ощутимо тянуло холодом. Скорее всего, это была граница Чертогов, отделяющая мир живых от пристанища мёртвых. Ни разу снаружи за той стеной она не увидела никого — ни эльфа, ни зверя, ни птицу. В том месте, где Тауриэль встречала рассвет в это утро, тоже была стена — она научилась различать её мерцание в косых лучах низкого солнца. Стена проходила по горам Ауле, отбрасывая радужные блики на белоснежные вершины. С них тянуло прохладой, на остывшие за ночь камни моросью оседал предутренний туман. Тауриэль подтянула колени и уткнулась в них подбородком. Чтобы ощутить утреннюю свежесть, тоже нужно было приложить усилия, но оно того стоило. Может, чтобы почувствовать себя живой хоть отчасти, она и забралась вчера на голые скалы, где точно не было никого из эльфов — даже фэа авари предпочитали обитать ниже, среди мрачных елей и зарослей папоротника, скрывающего под своим ковром поваленные деревья и расщелины в земле. — Лесная? Что ты делаешь здесь? — низкий мужской голос заставил Тауриэль вздрогнуть и вскочить на ноги, нашаривая на поясе несуществующий кинжал. Над ней, выше по склону, стоял могучий эльф в тонкой кольчуге, окрашенной слева в красный цвет восходящим солнцем. Он был похож на её лесных собратьев цветом слегка вьющихся волос, тяжёлым водопадом падающих за спину. За родича короля Трандуила можно было принять его по росту, хотя он и был гораздо выше, шире в плечах любого из синдар и с резкими, будто вырубленными из камня чертами лица. А тяжёлый взгляд тёмно-серых глаз напоминал Гэлиона, нолдо, служившего королям Эрин Галена ещё со времен Орофера. И когда у дворецкого стыла такая же тоска в глазах, как у этого незнакомца, его оставляли в покое все, даже Трандуил старался не тревожить понапрасну. — Эти горы принадлежат вам, милорд? — Тауриэль постаралась ответить как можно учтивее, ведь у высокого эльфа на поясе висел изящный длинный клинок, а она своё оружие высокомерно развеяла. Да и не было в нём нужды — до сих пор ни одна встреченная ею душа не имела ничего смертоноснее узорного пояса. — Можно сказать и так, лисичка, — рыжий усмехнулся одним углом чётко очерченного рта. — Никто не заходит сюда по своей воле. — Прошу простить, милорд, я не знала, что север Чертогов Ожидания закрыт для посещения. Нолдо вёл себя грубо, в его голосе явно слышалась насмешка, и, хотя связываться с ним было себе дороже, непокорный характер нандиэ не позволил спустить с рук малейшей грубости и неуважения. Мелькнула даже мысль проверить, возможно ли умереть второй раз, не обретя ещё второй жизни, ибо от гиганта исходила какая-то неведомая сила, которая призывала склониться перед ним, а не спорить, и это очень не нравилось невысокой лесной деве, привыкшей с детства отстаивать свою гордость перед надменными синдар. — Он действительно закрыт, и поэтому мне любопытно, как сюда смогла проникнуть шустрая лесная лисица с вздёрнутым носом и задиристым нравом. Рыжий обошёл Тауриэль, не потревожив травинки, торчащие между камней, и остановился ниже по склону. Теперь его лицо было почти на одном уровне с её, и Тауриэль едва не утонула в тёмном омуте его глаз. «Он древний. Он немыслимо старше, и видел, наверное, свет Древ. Рыжий, высоченный, воин...» Её взгляд невольно опустился к его правой кисти, живой, светлокожей, с расслабленно согнутыми длинными пальцами. Тауриэль еле слышно выдохнула. Не он, не Руссандол неистовый и грозный, легенда, с которой одинаково опасно было встречаться и врагам, и друзьям. — Просто шла и пришла. Легла отдохнуть на камне, а проснулась здесь. Камень тот же, но место другое, — к Тауриэль вернулось самообладание, и её действительно чуть вздёрнутый нос задрался ещё выше. Эльф улыбнулся уже совершенно открыто, и улыбка смягчила резкие черты лица, проявив ту скрытую красоту, которой, по легендам, отличались праотцы эльдар, пленившие обликом и голосами самих валар. У Тауриэль перехватило дыхание, и пока она приходила в себя, заставляя лёгкие двигаться и отвешивая себе мысленные подзатыльники, рыжий снова обошёл её, расстелил на камне, служившем ей ложем, свой красный подбитый чёрным мехом плащ, сел сам и похлопал большой ладонью по месту рядом с собой. — Садись, лисёнок. Расскажи мне, чем «живут» мёртвые в долине, а я, возможно, помогу тебе в твоих поисках. Ведь не зря же ты «шла и пришла» в чертоги, отведённые моим родичам. Тауриэль села, стараясь не касаться собеседника. Слова про отдельные чертоги для одного рода снова заставили напрячься. Она неловко, путаясь в речах, рассказывала про беседки из вьюна, выращенные ваниар, про самоцветы, меняющие цвет в зависимости от времени суток, созданные нолдор, про песни синдар, которые славили победу эльфов, гномов и людей в Битве Пяти Воинств — такое имя получило последнее в её жизни сражение. А великан рядом с ней едкими комментариями выставлял ваниар скучающими глупцами, нолдор безрукими неумехами, а синдар напыщенными лжецами. Ладно, не лжецами, но Тауриэль вдруг поймала себя на том, что улыбается, вспоминая нелепые потуги менестрелей сложными цветистыми оборотами приукрасить грохот, вонь и немыслимую усталость безнадёжного побоища на пустоши перед Эребором. За разговором она почти пропустила появление нового звука — приглушённого стука, доносящегося как будто из-под земли. — Что это? Этот неровный стук, как будто мастер указывает молотком место на заготовке, а потом молотобоец опускает на него тяжёлый молот? — страх уступил место обычному любопытству, да и разговаривать с высоким эльфом было почти так же просто, как с сородичем (и уж куда проще, чем с надменными соплеменниками короля Трандуила). — Подземные кузни. Здесь, под нами, чертоги Ауле, куда уходят после смерти наугрим. Они, как и мы, эльфы, не понимают посмертия без любимого дела. Жаль, что из лесов Лориена нет пути в их залы. Среди тех, кто стучит там молотом, пьёт хмельной эль и горланит варварские песни, есть те, кого я когда-то называл друзьями. У Тауриэль привычно кольнуло под левой грудью, и в горле встал ком, который она долго не могла проглотить. Он где-то там, внизу, под этими парящими от солнечных лучей камнями. Помнил ли он о той, кому рассказывал про кровавую луну, кого спрашивал, возможна ли любовь между гномом и эльфийкой? Кому отдал рунный камень, самое заветное, что было у него? Лучше бы, если нет. Но ей не забыть, и придуманное сердце болело с каждым днём всё сильнее, и почему-то лицо поворачивалось к северу, к белым пикам виднеющихся вдали Пелоров, как раньше её тянуло на восток, и первое время она постоянно просыпалась у восточных пределов Чертогов Ожидания. — Что ищешь ты, лесная, пройдя почти все Чертоги Мандоса? Что гонит тебя в путь, заставляет биться сердце? — низкий голос собеседника прервал тяжкие раздумья. — Я хочу найти своих родителей. Они погибли почти шестьсот лет назад, я была ещё младенцем. Но почему-то никто их не помнит, — вздохнула Тауриэль, отворачиваясь от поднимающегося всё выше солнца. — То, что не помнят те, кто пришёл сюда, чтобы забыть, можно найти в одном месте. В Залах Памяти. Там, среди прекрасных полотен Вайрэ, есть гобелены, сотканные моей бабушкой. И если валиэ запечатлевает историю всего сущего под солнцем, то Мириэль обычно вышивает только то, что близко ей и вообще эльфам. Рассмотри внимательно её гобелены и знай, что она никогда не врёт. Может, там ты и найдёшь ответы на свои вопросы. Эльф встал, выпрямившись во весь свой немалый рост, и потянул плащ. Тауриэль вскочила, оглушённая догадкой, и прежде, чем сумела прикусить язык, выпалила: — Лорд Маэдрос! А как же ваша рука? Нельяфинвэ захохотал, заставив порскнуть в стороны пригревшихся на солнышке сусликов. — Глупая маленькая лопоухая лисичка, — он сматывал свой красный плащ совершенно здоровыми большими руками. — Если ты придумала себе сердце, потому что без него тебе было непривычно, то почему ты уверена, что я тысячи лет должен прозябать с культёй вместо руки? Тауриэль покраснела. И дело не в том, что феанарион обозвал её лопоухой — уж про себя-то она всегда знала, что не дотягивает до канонов эльфийской красоты. Впрочем, это волновало её гораздо меньше, чем дисциплина в её отряде или сохранность тетивы лука, например. Она не могла уложить в голове тот факт, что на протяжении двух часов беседовала с самым великим героем Средиземья, немыслимо древним, мудрым и опасным одновременно. Вот так просто сидела, болтала и смеялась над его и своими шутками. И это вместо того, чтобы спросить что-нибудь значительное, важное, что-то, что мог знать только он, дравшийся с самим Морготом. Громадный нолдо зашагал по склону вверх, туда, где начинался белый язык ледника, а в голове у Тауриэль так и не появилось ни одной умной мысли. — Постойте, лорд Маэдрос! Он остановился и обернулся. Медная грива плеснула красной волной, мифрильная кольчуга сверкнула в солнечных лучах. — Как... как пройти в Залы Памяти? — в голове было пусто, как в винном погребе после побега гномов, но не показывать же великому древнему властителю, что она остановила его из-за минутной прихоти. — К озеру и на один уровень вниз, — он махнул рукой на юг и, видя недоумение на лице лесной девы, пояснил: — Просто подумай, что тебе очень надо вниз на один уровень, и провалишься. После чего снова отвернулся и в два шага скрылся за выступающей скалой.