Обратно и дальше

Залы Памяти занимали едва ли не весь уровень, начинаясь наполненной мягким светом ротондой. Солнце, процеживаясь между мелкими листочками вьюнов, отражалось от мрамора колонн, лучи дробились, смешивались, ломались, теряя остроту и золотой цвет. В этой ротонде не было теней, и времени в ней тоже не было. Тауриэль медленно шла вдоль стен, в восхищении замирая перед творениями валиэ, осознавая, что перед ней не просто картины звёздного неба или буйства вод, гасящих исполинский Светильник. Это всё свидетельства очевидицы, своими глазами видевшей труды Варды и гибель первых светочей Арды. Не один день пришлось бродить молодой нандиэ по безмолвным, наполненным светом и историей чертогам. Когда усталость от сменяющих друг друга картин пиров и битв одолевала Тауриэль, она выходила из залов в сад и отдыхала в ветвях мэллорна или под сенью тихого грота, ибо спать в покоях, где дремлет история, ей казалось кощунством. Постепенно она стала различать картины, вытканные Вайрэ и сплетённые Мириэль, единственной живой в уже ставшем родным царстве мёртвых. Не потому, что вторые были менее искусны, а потому, что они показывали мир как будто ближе, более живым, наполненным радостью и горем. Не на одном гобелене увидела она жёсткое, как будто вырубленное из мрамора, лицо своего недавнего собеседника. Тёмное пламя битв окружало его, и кровь родичей спорила с цветом его волос. Мимо последнего в зале гобелена, где Мириэль выткала смерть внука, Тауриэль прошла, зажмурившись. Хватит с неё и своей боли. Можно было сразу направиться в залы последних лет, ведь располагались они по спирали, и, зная, сколько залов пришлось на Первую Эпоху, легко вычислить, где находится конец Третьей, но пропускать, не глядя, такую красоту было бы глупо. К тому же, времени впереди — целая вечность, спешить теперь совершенно некуда. Неназванные битвы, незнакомые лица. Гобелены не были подписаны, и что изображено на половине картин она могла только догадываться. Тауриэль со стыдом осознала, что при жизни ей и в голову не пришло интересоваться жизнью сородичей вне своего леса. Но всё на свете, однажды начавшись, рано или поздно должно завершиться. Стали попадаться лица, знакомые не по легендам или портретам в книгах, а вживую, те, кого Тауриэль оставила по ту сторону моря. Вот и король Трандуил, не яростный, как на гобелене, посвящённом Битве Последнего Союза, и не израненный, как после сражения с драконом. Спокойный, холодный, такой, каким она его помнила, принимает у себя послов наугрим. Это до её рождения, в те времена, когда сокровища Эребора ещё ждали своего часа, а гномы правили богатой обширной Морией. Вот гавань Альквалондэ встречает лебединые корабли, которые везут в Аман тех, кто покинул его в незапамятные времена, и тех, кто никогда не видел его света. Тауриэль полюбовалась на плавный изгиб лебединой шеи на носу корабля, перевела взгляд на толпу встречающих. Как чётко, с мельчайшими деталями вышиты лица! На них ожидание и радость смешались с печалью. Два эльфа на заднем плане привлекли её внимание. Мужчина и женщина, взявшись за руки, стояли поодаль от встречающих. Грусть и разочарование были написаны на лицах: тот, кого они ждали, не приплыл на этом корабле. Тауриэль вытянула за цепочку медальон, который с раннего детства носила на шее. Овальная серебряная вещица послушно раскрылась в руке. С портретов на дне и крышке смотрели те же лица, разве что здесь они светились радостью и любовью. Отец и мать, оставившие ей после себя только эту безделушку да воспоминания друзей о том, как они любили друг друга и своё дитя. Значит, они покинули Чертоги Ожидания и ждут её снаружи, среди живых. Вот и всё, можно уходить. Но картинная галерея на этом не кончалась, дальше тоже шли полотна, и было бы странно уйти, не закончив осмотр до конца. Ведь теперь, в землях, где не было смерти и войн, с её родителями ничего не могло случиться, и можно было потерять ещё несколько тысяч ударов сердца, но дойти до конца запечатлённой истории. На одном из гобеленов посреди незнакомого города стояла группа гномов, тех самых, спасенных от пауков, пленённых и сбежавших. Они все были вместе и с обычной угрюмостью смотрели на окруживших их тесный кружок эльфов. Тауриэль никогда не была в Ривенделле, но знала, что компания Торина Дубощита посещала его в своём странствии. Скорее всего, Мириэль запечатлела именно этот момент. Хотя странно, неужели посещение владений Элронда Полуэльфа кучкой наугрим такое важное событие? И кто этот высокий бородатый рыжий эльф, который пожимает руку лысому гному — кажется, его звали Двалином? Следующая картина ввергла бедную лесную деву в оцепенение. На ней была изображена эльфийская ладья, но на палубе её толпилась та же самая хмурая компания во главе с черноволосым Подгорным королём, а правил ею человек с короткими, по плечи, золотыми волосами и такой же светлой короткой бородкой. На пристани стояли несколько эльфов, в том числе и рыжий гигант, он воздел вверх перевитую жилами мощную руку, посылая привет отплывающим. Восходящее солнце гладило ласковыми лучами косички и пряди на затылках гномов, окрашивало в розовый цвет белоснежный парус. Только двое оглянулись назад, на остающийся на востоке город, — капитан-человек и Кили. Тауриэль отошла немного и села на прохладный мраморный пол, скрестив ноги. Ей было над чем поразмыслить. Если живы Торин и Кили, значит, запечатлены события прошлого года. Но где и когда эта на диво пронырливая компания могла путешествовать на эльфийской ладье? На пути от Имладриса до Эрин Галена нет больших водных пространств. Да и направление они держат не на восток, а на запад, раз восходящее солнце светит им в затылки. А то, что изображён восход, очевидно — закатное солнце окрашивает все более тёплым и немного усталым цветом. И единственный человек, который мог править эльфийским лебединым кораблём, — это Туор Златовласый, но он никогда не возвращался в Средиземье после обретения бессмертия. На этом месте уставшая нандиэ незаметно уплыла в мир грёз, что с мёртвыми эльфами происходит гораздо чаще, чем с живыми. Ведь во сне фэа излечивается от боли смертной жизни и готовится к покою и миру жизни будущей. Но неспокоен в этот раз было сон Тауриэль. В нём шумела заключённая в каменное русло под подземельями дворца река Лесная, переговаривались на своём гортанном языке запертые в камерах гномы, и лукаво улыбался живой забавный кареглазый Кили. Вдруг в разговор ворвались свист стрел, хриплые вопли орков. Лесная бесновалась и неистовствовала, пытаясь разбить бочки, из которых торчали мокрые шевелюры и короткие крепкие руки, вооружённые палками. Безо всякого перехода белая пена реки вдруг сменилась грязно-серой массой орочьих голов, плеч, рук. Шум воды утонул в воплях и стонах умирающих. Тауриэль отбивала удары кривых зазубренных ятаганов, сама рассекала головы, шеи, руки, от чёрной крови рукоять стала скользкой, но ей нужно было пробиться на одиноко стоящую Воронью высоту, туда, куда ускакали Подгорный король и его племянники. И не успевала, не успевала, тонула под серой вязкой волной. Тауриэль вскрикнула и очнулась. Она оглянулась, но зал Чертогов Памяти был по-прежнему пуст и тих, и не было свидетелей её конфуза. С гобелена на неё с тоской смотрели те самые карие глаза, что, казалось, навеки потухли в той битве. Тауриэль поднялась и пошла к выходу. Если у этой загадки было решение, то искать его нужно было вне Чертогов Ожидания.

***

*** — Ты удивительно целеустремлённое дитя, Дочь Леса. Наблюдать за тобой все эти месяцы было истинным удовольствием, уж извини скучающего старика. Вала улыбнулся, а Тауриэль едва успела поймать падающую челюсть. Хороша бы она была, стоя с разинутым ртом как какая-нибудь девчонка из Эсгарота, увидевшая на базаре олофанта. Сидящий на высоком троне Намо, спокойный, безмятежный, осенённый сверкающим венцом, ни единой чёрточкой совершенного лица не походил на старика, даже эльфийского, с юным лицом и длинной мягкой бородой. — Конечно, тебе дозволяется покинуть Чертоги Ожидания. И от меня лично подарок — я исполню одно твоё желание. Чего бы ты хотела? Тауриэль задумалась. Родители живы, и она их найдёт. Передать привет Леголасу, единственному другу, оставшемуся по ту сторону моря? Не стоит, только разбередить его печаль, которая наверняка едва утихла за прошедшее время. А Кили... Помнит ли он о ней в Чертогах Ауле? Лучше бы нет, зачем грусть тем, кто прошёл свой путь до конца и получил покой. Впрочем, кое-что она попросить могла. — Владыка, я хочу попросить прощения. Не для себя, но для того, кто за тысячи лет избыл свои прегрешения. Позволь вернуться в мир живых Феанору и его потомкам. Или хотя бы лорду Маэдросу. Думаю, те, кто пал от его руки, уже давно его простили. Тауриэль замерла, опустив глаза и ожидая гневной отповеди. Да даже запрета на воскрешение — она готова остаться в Чертогах Ожидания навеки, но ощущение, что то, что она делает, правильно, не покинуло её. — Милое наивное дитя, — голос Мандоса был полон печали и ласки, и Тауриэль рискнула поднять голову, чтобы с удивлением поглядеть на валу. — Ни одно наказание не может длиться тысячелетия. Феанор и его потомки давно прощены и валар, и эльдар. — Но почему тогда они до сих пор в закрытом чертоге, ведь лорд Руссандол удивился, встретив меня там? — Прощение не полное, когда идёт лишь извне. Чтобы выйти из заключения, они должны простить себя сами. Их никто не держит, и многие были бы рады снова пожать им руки. Они сами положили себе наказание и, боюсь, за тысячи лет сами не нашли себе прощения. Не печалься об их судьбе, Дочь Леса, не в твоих силах облегчить эту ношу. — Тогда у меня больше нет желаний, Владыка. Тауриэль легко поклонилась и вышла из покоя. Голова шла кругом от множества теснившихся в них мыслей. Нандиэ настолько задумалась, что даже не заметила, как миновала непроницаемую прежде завесу между Чертогами Ожидания и миром живых. Только покачнулась от вновь обретённой телесности и связанной с нею необходимости координировать движения. Закатное солнце пурпуром подсвечивало щедрый осенний сад, ласково гладило переспелые, налитые соком плоды, самоцветами вспыхивало на ярком оперении прячущихся в листве птиц. Воздух ворвался в лёгкие густой, тягучий, в нём перемешались запахи мёда и яблок, примятой оленем травы и еле заметная, чудом перелетевшая через горы солёная морская нотка. Тауриэль поправила пояс, оттянутый ножнами с кинжалом, и решительно шагнула прочь от сонного мирка, где должны были остаться её раны и печали. Поначалу контраст между живыми эльдар и теми, с кем Тауриэль встречалась в Чертогах Ожидания, поражал. Но постепенно она поняла, что с носящими хроа общаться не в пример приятнее. Все, кто встречался ей, стремились помочь, и скоро лесная дева уже ступила под сень дубрав Оромэ. Можно было не сомневаться, что нандор, попавшие в Валинор, выберут эти тенистые кущи. Дом, который ей указали, оказался именно таким, в каком хотела бы жить она сама. Выстроенный в развилке старого дуба, растущего у быстрого говорливого ручейка. Небольшой, наполненный птичьим щебетом и свежим, терпким запахом дубовых листьев. Она так долго стояла перед тонкой лесенкой, не решаясь поставить ногу на ступеньку, что хозяевам, видимо, надоело ждать, и рыжий невысокий эльф вышел на порог. — Я могу чем-нибудь помочь, сударыня? Он походил и не походил на портрет из медальона. Те же глаза, губы и волосы, что у отца, но нос гораздо длиннее, а уши наоборот, меньше. — Я ищу Орикона и Аэлиниэн. Мне указали этот дом... — Вам правильно указали, сударыня. Мои родители дома и будут рады встретиться с вами. Эльф шагнул в сторону, и растерянная Тауриэль поднялась в дом своих родителей. Они узнали её сразу, как будто виделись только вчера. У неё не возникло ни малейших сомнений, кто перед ней: nana и adar выглядели точно так, как на портретах. Эльф, встретивший её на пороге, оказался братом. Звали его Хэледир и было ему пятьсот девяносто семь лет. Улыбки, касания рук, угощение — Тауриэль ощущала себя рыбой, запутавшейся в водорослях. Её спрашивали, она что-то отвечала, что-то ела и пила. Сначала ушёл по своим делам Хэледир, потом куда-то делся отец, и Тауриэль наконец задала единственный вопрос, который крутился у неё в голове с того самого момента, как она увидела брата: — Мама, вы родили Хэледира через два года, как оставили меня. Это в качестве замены? Вы совсем меня забыли? — Как ты можешь так думать, глупенькая? — Аэлиниен всплеснула тонкими руками, как крыльями. — Мы ни на минуту не забывали о тебе. Король Трандуил был так добр, что присылал нам письма с любой оказией. Он, конечно, не расписывал все твои проделки и шалости, но самое основное сообщал. И те из родичей, кто тем или иным путём оказывались в Валиноре, спешили к нам, чтобы рассказать о твоих успехах. Мы так гордимся тобой, Тауриэль! — Подожди, а почему Трандуил писал вам? И почему именно он взял меня на воспитание, ведь меня могла вырастить любая семья нандор? — лесная дева решила прояснять вопросы по одному, давно привычные вещи в пересказе вдруг стали казаться невероятными. — Он кое-что задолжал твоему отцу. Жизнь сына. Это случилось давно, когда Леголас был чересчур любопытным подростком. Твой отец вытащил его из такого места, куда ни один нормальный эльф забраться бы не сумел. И Трандуил поклялся когда-нибудь вернуть долг. Вот когда мы... в общем, когда мы с Ориконом попали в Мандос, король сдержал своё слово и позаботился о тебе. — Но почему он ни словом не обмолвился мне об этом? И о том, что пишет вам про меня? — Не знаю, дорогая. Может, стыдился в глубине души своей роли няньки или ещё почему. Объяснение было исчерпывающим, но лет, потраченных на тоску по родным рукам, по словам сочувствия и теплу, было не вернуть. Умом Тауриэль понимала, что родители не виноваты в её сиротстве, что они сделали даже больше, чем было доступно другим, но... И брат, зачатый через год после того, как её, младенца, оставили в чужих руках... Уютный дом на дереве показался холодным и мрачным, как подземелья, вырубленные гномами под дворцом в Мирквуде. Родители нашлись, но единения с ними почему-то не возникало. Чужие друг другу, совсем чужие, и даже радость встречи пронизана какой-то неловкостью. Как будто между Тауриэль, родителями и братом натянуты невидимые тонкие струны и движение в любую из сторон порвёт какие-то из них, а обрывки хлестнут по ней и родственникам, раня в кровь. Бессонная ночь не принесла перемен. Брат вернулся в свой дом, Тауриэль совершенно случайно застала его в гостях у родителей. Отец что-то вырезал в мастерской возле самых корней, мать вышивала в свете луны, а воскресшая дочь не знала, чем занять руки, чтобы не думать. Хотя и дум-то особых не было, так, грызла бесплодная обида на короля, который ни словом не обмолвился о родителях, что любят её и ждут, на родичей, которые вели себя так, будто забывать о собственных детях — это нормально. А больше всего на себя саму за глупость и нелепые претензии. К утру все собрались в её комнате, расположенной в верхних ветвях, с большим окном в восточной плетёной стене. Восход над лесами Оромэ был восхитителен, но Тауриэль вдруг поймала себя на том, что почему-то оглядывается на западную стену, глухую, примыкающую к стволу. И тянет её на запад, как раньше, в Чертогах Ожидания, тянуло на восток, а потом на север. Но в Мандос она не вернётся, нет уж. Хватит с неё иллюзорного существования. — ... а когда гномы привезли Сильмарилль... — Прости, мама, кто что привёз? — Тауриэль помотала головой, как будто пыталась вытрясти из неё неприятные мысли. — Гномы же. Ты разве не слышала? Они нашли один из потерянных Сильмариллей и привезли его сюда. Довольно необычный поступок для наугрим. — А куда они делись потом? Вернулись назад? — вот и нашлась разгадка с гномами на эльфийском корабле! Сердце, настоящее, живое, замерло на мгновение и ощутимо стукнуло в грудную клетку. Если Мириэль никогда не лжёт, значит, и Кили жив. Значит, он не погиб тогда, а был только ранен. И тут же следующая мысль обрушилась ледяной водой: он не эльф. Кили найдёт себе девушку из своего народа, а её будет вспоминать, как необычное приключение юных лет. Да и что между ними было? Один разговор про звёзды и луну, одно признание в любви... Больше, собственно, и ничего. — Нет. Они недолго жили на севере, в Пелорах, а потом их отправили куда-то на запад... — Но ведь на западе дальше нет земли. — Не знаю, дорогая. Мы с отцом как-то не интересовались этими гномами. Думаю, лучше тебе спросить у кого-нибудь на севере. Тауриэль недолго гостила у родителей, а потом и правда отправилась на север. По пути она узнала, что в конце лета тринадцать гномов и майа Олорин привезли в Аман один из потерянных камней Феанора. Алмазные пляжи Альквалондэ не причинили вреда сплюснутому народцу, что уже было странно — смертные из рода людей такого просто не выдерживали, и все, кто ступал на Бессмертные земли, претерпевали кардинальные изменения в своей природе, не всегда совместимые с жизнью. Эти же спокойно прошествовали в Тирион, а их король передал Сильмарилль в руки Манвэ. Наугрим неделю жили в городе, расположившись несколькими шатрами в саду дома Махтана, известного любителя подземелий, горна и металла. Правда, он говорил только на квэнья, а гномы этого языка не знали, но, похоже, это не мешало им устраивать весёлые застолья каждый вечер. Гномы, вкусившие воду и плоды Бессмертных земель, значительно удлинили свою жизнь, к тому же они могли запомнить путь если не по дороге сюда, так обратно. Выпускать их из Амана было нельзя, поэтому им выделили горную страну на незаселённом крайнем севере материка, отвезли туда и постарались забыть. Но сплюснутый народец очень быстро о себе напомнил. Первой начала жаловаться Йаванна — гномы вырубили для своих печей и крепей одну из её бесчисленных заповедных рощ (Тауриэль улыбнулась: а есть ли в Эа роща, которую Хранительница Деревьев считает не заповедной?). Затем Нэсса потребовала запретить недомеркам охотиться на её оленей. Авари, которые после воскрешения не оставили своей привычки прятаться ото всех, заявили, что у них отняли последний тихий приют и шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на гнома с киркой или секирой. Валар собрались на совет и решили поднять для тринадцати гномов остров в океане, но не на востоке (ещё одного Нуменора не хотел никто), а на западе, среди бескрайних вод Эккайа, благо, в ту сторону можно было размещать земли сколь угодно далеко. Йаванна, правда, предлагала отдать гномам материк Солнца на крайнем востоке Эа, но её никто не поддержал, а Манвэ даже укоризненно покачал головой — в те земли он не стал бы ссылать даже орков. Ульмо вспучил дно, Ауле придал ему устойчивую форму, а Йаванну уговорили заселить получившееся растениями и животными. Правда, поговаривают, что не всё так радужно, но к концу октября, перед самым началом осенних штормов, надоедливые коротышки были выдворены наконец на свои новые земли. И всё снова стало тихо и спокойно. Тауриэль нашла пещеры, в которых жили гномы. Они не оставили ни мусора, ни забытых вещей, но следы кирки на стенах спутать было нельзя ни с чем, да и костровище сделали в очень удобном месте. Так что Тауриэль решила немного пожить отшельницей, благо, на неё за то, что она стреляет оленей и зайцев, Нэсса не сердилась. Ноябрь даже в Амане остаётся ноябрём. Дожди поливали скалы сверху, море пыталось обгрызть их снизу. Тауриэль каждый день приходила сюда, чтобы бездумно глядеть на падающее за горизонт солнце. Где-то там, за бушующим морем, живёт её любовь. И сердце, вопреки доводам разума, стремилось вслед за дневным светилом. А ещё её почему-то тянуло к пристани, разместившейся в маленькой гавани, закрытой от водяных валов чередой острых скал. Даже не пристань, а несколько досок, положенных на позеленевшие от времени сваи. Судя по тому, что доски выглядели достаточно старыми, построена она была не для единственного рейса неугодных гномов. И что-то было там, на холодном пляже рядом с этими досками, что-то, что, кажется, звало Тауриэль. Каждый раз, спускаясь к пристани, она ловила себя на том, что внимательно рассматривает песок под ногами. Но разум говорил, что она ничего здесь не теряла, и странное тянущее чувство отступало. В один из таких бесцельных походов в шуме ветра Тауриэль явственно разобрала своё имя. Долго вглядывалась в тёмный горизонт, но он был пуст, и ветер больше ничего вразумительного не нашептал, только гневался на дождь и скалы. Однажды в бухту вошла изящная лебединая ладья, которой, видимо, не страшен был шторм. Тауриэль приняла брошенный с борта канат и приветствовала высокого человека, которого до этого видела только на гобелене в Чертогах Мандоса. Вечный странник Туор причалил, чтобы пополнить запасы пищи и воды. С ним вместе была его жена, Идриль, высокая, необыкновенно красивая даже для эльфа. Тауриэль загляделась на то, как она легко, как будто паря по воздуху, сходит на пристань, и оступилась. Нагнулась, чтобы рассмотреть камень, так неловко подвернувшийся под ногу, и замерла. Рядом с торчащим из земли валуном высовывался краешек полупрозрачного сине-зелёного голыша и на нём явственно виднелись перекрещивающиеся бороздки. Осторожно, не веря себе, Тауриэль потянула камушек из песка, он оказался у неё в ладони. И тут же стало совершенно ясно, что эта вещь лежала здесь именно для неё. Что этот камень звал её, а она столько дней отмахивалась. И что оставлен он здесь не зря. — Его дала мне моя мать, чтобы я не забыл. — Чего не забыл? — Вернуться к ней. А теперь этот камень лежал на эльфийском берегу и ждал её. Напоминал ей. Чтобы она не забыла найти Кили. Потому что рунные камни просто так на берегу не валяются. И ветер просто так непонятно чьё имя шептать не будет. И сердце ни с того ни с сего не будет тянуть в разные стороны, но в каждый момент именно туда, где находится один смешной безбородый гном. — Что-то случилось? Я могу тебе чем-то помочь? — мелодичный голос подошедшей Идриль заставил Тауриэль очнуться от грёз. Она набрала побольше воздуху и, как в пенные волны нырнув с головой, спросила: — Вы плавали к новому материку, где поселили гномов. И шторм вам не страшен. А не могли бы вы отвезти туда меня? И тут же сцепила зубы, чтобы не закричать: «Нет, нет! Я совершенно никуда не хочу плыть! Я эльф, у меня не может быть ничего общего с гномом! Это была война, обострение чувств перед битвой и возможной гибелью!» Но на сердце было тепло так, как не было с того самого вечера, когда два собеседника, принадлежащие к разным народам, вели разговор про звёзды и Луну. — Думаю, Туор будет не против, — улыбнулась черноволосая нолдиэ. — Собирай вещи и неси сюда. Пока муж охотится, мы успеем тебя удобно устроить.