Обратно и дальше

К материку гномов причалили уже в сумерках. Издали, в серой мороси непрекращающегося дождя он виделся Тауриэль спиной морского чудовища — плоской, длинной, с гребнем по позвоночнику. Вблизи всё оказалось даже более уныло. Низкий берег сходил на нет мешаниной камней, а чуть дальше, за линией прибоя, высохшая бурая трава едва прикрывала глиняную пустошь до горизонта, и только на западе едва виднелись те самые горы, которые издали показались гребнем. А на берегу её встречал... Тауриэль даже зажмурилась, помотала головой и только после этого открыла глаза. На берегу её ждал Кили. Живой, немного суетливый и совершенно мокрый. Лодка заскребла камни дном, Туор что-то сказал, но Тауриэль не обратила внимания, жадно разглядывая бегущего к ней по колено в воде гнома. Мокрые волосы облепили его лоб и щёки, борода выросла чуть длиннее и делала его старше, тёплый кафтан как-то неловко обвис на похудевшем теле. Он протянул руки к ней, и она, не раздумывая, вложила свои ладони в его, горячие, крепкие. Он легонько сжал их, а потом ловко подхватил её под спину и колени и, загребая сапогами холодные волны, перенёс на берег. — Ты приехала... Я даже не надеялся. Она сказала, что эльфы могут возвращаться, но я подумал, что если ты и вернёшься, то к своему народу. Кто я тебе? И все равно ждал, — он стоял, вцепившись в её руки так крепко, что ещё чуть-чуть и ладони сплавятся в одно целое, их будет не разделить. Яркие глаза — даже в сумерках, под пасмурным небом, какие они у него яркие, — заглядывали ей в лицо. У Тауриэль в горле встал колючий комок, и она никак не могла его проглотить, чтобы вставить хоть слово, и только понимала, что больше всего на свете хочет, чтобы он никогда не отпускал её рук. — Знаешь, я там, у вас, всё приставал к леди Келебриан и другим, кто понимал на всеобщем, как вы возвращаетесь, а мне никто толком и не рассказал. И тогда я решил, что буду думать, что ты жива. Говорить с тобой, рассказывать про всё, что вижу. Только ничего у меня не вышло с рассказами. Я каждый вечер приходил сюда, смотрел на восток и молчал. В голове только твоё имя вертелось, и больше ни одной мысли. А тут ещё этот ветер с запада. Он же в вашу сторону дует. Ну, я и позвал тебя. Ты не сердишься? Она качнула головой, а Кили отпустил левую руку и, положив ладонь ей на затылок, наклонил её голову к себе. И поцеловал. Быстро, неловко, в краешек губ. Тауриэль вздрогнула и оглянулась на берег, где должен был ждать Туор с маленькой юркой лодочкой, на которой он её и привёз. Тауриэль выросла с убеждением, что поцелуи — это что-то настолько интимное, что их немыслимо выставлять напоказ. В эльфийской культуре даже касания рук были редки и допускались только при очень сильной приязни — любви или дружбе. А поцелуи в губы можно дарить только возлюбленным и, конечно, наедине. Лодочка уже приближалась к лебединому носу корабля. Мудрый капитан, видимо, сразу понял, что не просто так эльфийская дева навещает гномов и ждать её назад смысла нет. Успокоившись, Тауриэль уже сама обняла Кили, которого, похоже, смутила её первая реакция, и он обиженно отстранился. Это было неправильно. Тауриэль сама чуть склонилась, нашла его губы и поцеловала, как умела. Тоже получилось не очень, но зато в груди стало тепло-тепло, и сразу ясно, что так — правильно. И они стояли, прижавшись крепко-крепко, впервые ощущая друг друга не только кончиками пальцев, и сердце Тауриэль пело, и хотелось спрятать этого тёплого, твёрдого, мокрого гнома куда-то глубоко-глубоко в это поющее сердце, чтобы ни один орк даже не подумал поднять на него своё оружие. — Пойдём домой. Пойдём, я всем скажу, что ты моя, а если дядя будет против, то мы ещё посмотрим, кто кого. Они пошли куда-то в эту голую степь, прямо по траве, потому что по глинистым тропинкам идти было скользко, а дождь всё сеял и сеял, и конца не было видно ни ему, ни тёмной плоской пустоши. — Ты не устала? А то давай я тебя понесу, — Кили заглядывал снизу вверх в её лицо, но вряд ли что-нибудь видел, у гномов зрение гораздо хуже эльфийского. — Не устала. К тому же я эльф. И это я могу тебя понести, когда начнёшь спотыкаться, — Тауриэль улыбалась. Кили такой смешной, но всё равно самый лучший. И идти в этой мокрой темноте можно хоть сутки — главное знать, что он рядом и никуда больше не денется. — Ну, вот пришли. Заходи, — и он открыл дверь в земле. То есть какое-то возвышение там, несомненно, было, и дверь оказалась врезанной в пологий склон, но даже холмом это назвать было нельзя. Внутрь вели крутые ступеньки, оттуда веяло теплом, и слышались низкие мужские голоса. Тауриэль прошла за Кили через неосвещённую холодную комнату, похоже, служившую прихожей, и остановилась в дверях большого помещения, общей залы подземного жилища. Низкий свод, только-только для её роста, был сложен из толстых брёвен, такие же брёвна служили колоннами, а стены кое-где были покрыты широкими досками, но в основном были глиняные, осыпающиеся на глиняный же утоптанный пол. Посреди за низким, под короткие гномьи ноги, столом, расположилась компания. Все двенадцать, все живы и, кажется, здоровы, обернулись на вошедших и замолчали. Стало так тихо, что если бы тут летала какая-нибудь перепутавшая сезоны муха, её бы услышал даже глуховатый Оин. — Дядя, это Тауриэль. Она моя невеста. Кили стоял перед Тауриэль с таким видом, как будто собирался вызвать сейчас на поединок всех своих друзей, вместе или по очереди, и ей, глядя на его воинственную макушку, смеяться уже не хотелось. В сотый раз подняли голову сомнения, и в мозгу привычно всплыл вопрос: «Что же ты делаешь, глупая? Кому ты здесь нужна, они же все чужие!» Но Кили протянул назад руку и на ощупь переплёл пальцы с её. И сомнения растворились под теплом его руки. — Невеста, значит, — Торин грузно поднялся со своего места в самом дальнем конце стола и пошёл к двери, к племяннику и к ней, чужой, нелепой, ненужной здесь никому. — А к невесте, поди, ещё толпа таких же остроухих родичей прилагается и наглый белобрысый хлыщ, который готов любого честного гнома вором обозвать? Где вы их оставили? За дверью? — Дядя, Тауриэль приехала одна. Ко мне. И если вы все против неё, мы уйдём вместе, — голос Кили чуть дрогнул в конце, но всё равно сказано было твёрдо и решительно. У Тауриэль немного отлегло от сердца. Она не одна, а лес прокормит. Должен же здесь где-то быть лес. — Стоять, — Торин не говорил, а ронял слова. — Ты, — кивок Кили, — в сторону. А ты наклонись, не переломишься. Зачем приехала-то? — К Кили, — стоять в полунаклоне было неудобно, но зато Торин теперь говорил очень тихо, так, что за столом его слышать не могли. И Кили, судя по недовольному лицу, тоже ничего не слышал. — В гости, что ли? — синие глаза из-под насупленных бровей блеснули, как древняя эльфийская сталь, которую ковали ещё в Первую эпоху. — Нет, насовсем. Я люблю его, — сказала, и сразу стало легче, и неудобство куда-то исчезло. — Хм. А он тебя? — Он... Он до Битвы сказал, что любит, — невестой-то Кили её назвал и уйти готов с ней на край света, но вот сейчас именно этого слова — "люблю" — не сказал... Может, только чувство долга да жалость, а этого ей не надо. — Какая смелая остроухая. Явилась незваная, любит ли не спросила, а туда же — насовсем. Ладно, сегодня переночуешь у нас, а утром плыви назад. Не гнать же тебя на корабль в темень. — Корабля нет. — Как нет? — широкие брови короля выгнулись дугами. — А как ты сюда попала? Прилетела, что ли? — Нет, я приплыла на корабле, но он сразу ушёл. — Ладно, поживёшь, пока не вернётся. Тауриэль помотала головой: — Он не вернётся. Я здесь насовсем. Но за предложение ночлега спасибо. Я уйду утром. И если Кили пойдёт со мной... Значит, я не зря... — она зажмурилась и прошептала: — Не зря покинула Чертоги Ожидания. — Ах, вон как, — широкая рука с грубыми перстнями почесала короткую бороду. — Значит, и в посмертии племянника моего не забыла. — Вы сказали «незваная». Кили меня звал. И вот ещё, — она вытащила из потайного кармана рунный камень. Кили его показать как-то недосуг было, а его дядя, может, проникнется. Всё-таки их магия, гномья. — Ну, надо же. И когда только он его тебе передать успел? — Он не передавал. Кили оставил его на пристани в Северных Пелорах, откуда вы отплывали. Для меня оставил. Торин всё терзал свой подбородок, Кили переминался с ноги на ногу у стены, а гномы настороженно молчали за столом. — Значит, приплыла насовсем. А родители что сказали? — Я... Им передадут. Но они не будут против — я младенцем осталась сиротой, и мы... мы слишком разные. У них есть сын, он родился уже там, в Амане, они не будут скучать, — Тауриэль говорила и сама всё больше верила своим словам. — Сирота, значит. И приплыла насовсем, а любит ли, не знаешь. Эх, горе остроухое. Добро пожаловать домой, дочка. Тауриэль удивлённо выпрямилась и поняла, что гном, назвавший её дочкой, почему-то расплывается перед глазами. И в носу засвербело, и что-то сжалось в груди. Слёзы как-то слишком легко покатились из глаз, удержать их не было никакой возможности. — Простите, я сейчас перестану, — она отвернулась, пытаясь прекратить эти нелепые потоки влаги. — Стыдно-то как... Эльфийские воины не плачут, это не подобает... — Эльфу, может, и не подобает, а гному можно, даже воину. А ты теперь гном. Фили, Глоин, сдвиньтесь там на лавке. Тауриэль будет сидеть рядом с женихом. У тебя платье какое-нибудь есть? — Нет, — всхлипнула новоявленная гномка. — А зачем? — Свадьба у нас или что? Ладно, раз платья нету... или без него и замуж не пойдёшь? — Пойду, — сквозь слёзы улыбнулась Тауриэль. Торин поманил её пальцем, и она опять склонилась почти к самому его лицу. — Вздумаешь обидеть моего младшенького, — король прошептал в ухо, — выломаю прут и выпорю собственноручно. Поняла? Губы её расплывались в улыбке и собрать их было так же невозможно, как остановить слёзы, поэтому она только покивала в ответ и полными счастья глазами поглядела на Кили. Он, поняв, что гроза миновала, снова подскочил к ней, схватил за руку и повёл к столу. Их назвали мужем и женой, заставили прилюдно поцеловаться — у эльфов такого обычая на свадьбе не было, — и выпили за их счастье какой-то очень горький отвар. Кили сказал, что свадьба неправильная, нет ни эля, ни пирога, но он всё равно самый счастливый гном на свете. Ели жареное мясо, правда, ни хлеба, ни овощей к нему не было, кроме привядших стеблей, по вкусу напоминающих чеснок. В разгар пира над головами что-то треснуло, и почти сразу раздался оглушительный грохот. Невнятная морось разразилась не просто дождём, а грозой, да такой сильной, что в комнату, которую освободил Фили, переехав к Оину и Глоину, Кили и Тауриэль провожали не только выкрики гномов, но и торжественный салют из треска молний и раскатов грома. Кили закрыл дверь в вырытую в глине совсем маленькую комнатку и поставил плошку-светильник на специально для неё прибитую к колонне дощечку. Тауриэль оглядела своё новое жилище. Слева узкий топчан, на нём набитый сухой травой длинный мешок — чуть короче, чем она сама бы себе сделала, — и такая же самодельная подушка. Вместо одеяла — зимний плащ. Справа пустая ниша, видимо, Фили забрал свой топчан с собой, не на полу же ему спать. Посередине, под вытяжным отверстием, столб с торчащими сучками, на котором уже висят какие-то вещи, и Кили туда же повесил её сумку. Их мокрые плащи куда-то унесли ещё во время свадебного пира, Тауриэль от волнения даже не заметила, кто и когда. В комнате жарко, хотя и не душно. Вдоль пола по периметру идёт толстая глиняная труба, и в ней иногда булькает вода — отопление. Гномы не любят холод. Теперь должно было случиться то, о чём она как-то не думала ни когда отшельничала в Северных Пелорах, ни когда плыла сюда. Даже во время свадебного пира почему-то не проскочило мысли о том, что ей не просто придётся целоваться с самым замечательным гномом на свете, но и делить с ним постель. Тауриэль присела на краешек этой самой постели и, пока Кили, что-то говоря, раскладывал свои и её вещи для просушки, наконец-то задумалась об этом. А вдруг гномы устроены так, что с эльфийскими девами у них ничего не получится? Хотя у людей прекрасно получалось, даже в легенды попали. И у орков получалось, только ни одна дева этого не пережила. Не должны же гномы отличаться так сильно, чтобы совсем никак? И если гномов называют волосатыми коротышками, это значит, что они волосатые везде? Она видела обнажённых эльфов-мужчин, у них всё было гладко, как на лице. Про людей говорили, что у многих есть волосы на груди. А вдруг Кили весь покрыт шерстью, из-под одежды-то только кисти рук видно и лицо, а что дальше неизвестно... А ещё гномы же тяжёлые. А вдруг он сломает ей рёбра, если навалится? И... И тут Кили её поцеловал. И Тауриэль поняла, что все её страхи не стоят выеденного яйца. И что она будет любить своего гнома, даже если он весь покрыт длинной шелковистой шерстью в крупные кольца. Кстати, неплохо бы проверить. Она запустила обе руки ему под рубаху и ощутила ладонями крепкую, горячую, восхитительно гладкую спину. А ещё, оказывается, очень приятно, когда не надо наклоняться, ведь лёжа они одного роста. И его руки, которые на вид такие грубые и короткопалые, на самом деле нежные и ловкие и... и когда он внутри — это так правильно, как не было никогда в жизни. Во всех двух жизнях. — Прости, я не смог доставить тебе удовольствие. — Почему не смог? Мне было очень приятно. — Но ты молчала. А мужики рассказывали, что женщина выгибается и кричит, когда ей приятно. — Так, может, это ваши гномьи женщины кричат, а эльфы нет? — А давай попробуем ещё раз. Ты не против? Она не была против, а его руки и губы начали творить что-то невообразимое. И, кажется, она кричала, только сама не поняла, как и что. И была тяжесть внизу, которая переполнила что-то внутри, и это что-то тяжёлое стало лёгким, и ноги дрожали мелко-мелко, и Кили упал на неё, но был вовсе не тяжелым и не лёгким. Он был единственно нужным. А волосы у него были на груди и шли дорожкой по животу туда, где... В общем, это было немного смешно, очень приятно на ощупь и красиво. По-своему, не по-эльфийски, но Кили ужасно шло. — Обещай мне, — Тауриэль облизнула сухие губы. — Обещай, что не будешь рассказывать мужикам, как это происходит у нас с тобой. — Обещаю. А ты кричала. Значит, я всё сделал правильно. Они ещё раз проверили потому, что Тауриэль не помнила. Потом ещё раз. А потом она взлетела. — Гномы умеют летать? А почему про это нет легенд? — Разве что в пропасть с воплем «спасите», но про это как раз есть и сказки, и песни, — Кили лежал на спине, закинув руки под голову, и его веки были полусомкнуты, а на губах играла довольная улыбка. — А почему ты спросила? Тауриэль устроилась на нём, положив ладони одна на другую на его ключицы, а сверху примостив свой подбородок, и обводила взглядом совершенную форму его скул и носа. — В последний раз я почувствовала: подо мной был воздух, комната вращалась, и ощущение было, как когда раскачаешься на верёвке и перелетаешь на другой берег реки. Страшно, сладко и хочется, чтобы это длилось бесконечно. — С ума сойти, — он вынул из-под головы правую руку и легонько кончиками пальцев прошёлся по её спине от плеча до ягодицы. — Наверное, это свойственно только эльфийским женщинам. Но давай мы проверим завтра? А то скоро вставать. Кили уснул легко и быстро, а живым эльфам, даже если их приняли в гномы, не нужно спать каждую ночь. На узком топчане едва хватало места для одного, но Тауриэль выяснила, что можно очень удобно обвиться вокруг мужа, и даже одеяла не надо. У сплюснутого народца волей их создателя температура тела была чуть выше, чем у детей Эру, это было необходимо при их образе жизни. Поэтому они и ели так много, и надевали шубы даже летом — энергии надо больше, а расходуется она быстрее. Сегодня Тауриэль сама служила для Кили одеялом, а он ей — грелкой. А днём она обязательно посмотрит, что здесь за лес. Откуда-то натащили же наугрим дерева для своего глиняного жилища. В лесу она построит для них с Кили дом. Ну, или для них и остальных гномов. В этом нелепом погребе жить невозможно. Топчан слегка тряхнуло, из-под потолочных брёвен посыпались кусочки глины и песок. Тауриэль и сама не заметила, как оказалась на руках у стоящего в дверном проёме гнома, а голый Кили ещё сгорбился, пытаясь защитить её собой от неведомой опасности. Глаза у него при этом оставались закрытыми. — Кили... Ты чего? — Тауриэль не успела испугаться, только удивилась. Молчание. Через некоторое время он открыл сонные глаза. — Неправильное. Опасности нет. Кили рухнул на топчан, при этом притиснув жену к самой стене, и даже во сне попытался прикрыть собой. Что «неправильное» Тауриэль не поняла, у сонного мужа ответа не добилась, да ещё и пришлось его осторожно ворочать, чтобы улечься поудобнее. Нет, в семейной жизни есть свои минусы. Но она их преодолеет.