Обратно и дальше

Как только по её внутренним часам начало светать, Тауриэль осторожно встала, оделась и выскользнула за дверь, чтобы поискать ванну, умывальник или что там есть. Застенчивый рыжий гном с редкой бородкой — надо всё же спросить у мужа, как их всех зовут, — показал ей дверь в «мыльню» — комнату за большой печкой, где было несколько разновысоких лавок, выдолбленные из дерева круглые тазы и вода — холодная и горячая! А рядом с печкой на ивовых распорках сушилось нижнее бельё в огромных количествах, но одного фасона — штаны, сшитые с рубахой. Тауриэль с удовольствием вымылась, постирала всё, что хотела, правда, воды не осталось. Но ничего, натаскать, наверное, несложно. — ...Бомбур, собираешь всю крупную рыбу и вялишь. Всем отдать ему свои запасы соли. Воду из реки не брать! Чистые рубахи — на распорки, будем собирать дождевую влагу, — голос короля было слышно издалека. Тауриэль вошла в общую залу и, отыскав глазами Кили среди понуро молчащих гномов, склонилась к нему: — Что случилось? — Ночью где-то выше по течению, похоже, завалило реку — вода ушла, остались несколько лужиц. В общем, питьевой воды у нас нет. — Надо идти вдоль течения, проверить, где завал, и, если можно, разобрать, — предложил Двалин. — Бесполезно, ты же помнишь — лес нас не пускает. А прорубаться будем до весны, — Торин покачал головой. — По руслу идти опасно — если завал прорвёт, можно не успеть выбраться, — это невысокий седой гном. — А по лесу мы не пройдём! — Я пройду, — Тауриэль подала голос и тут же попыталась спрятаться за спину Кили, потому что все двенадцать бородатых карликов сразу обернулись к ней. — Да, ты пройдёшь, — Торин обвёл глазами всю компанию. — Кили, Нори, Бофур, вы идёте с Тауриэль. Двалин, ты — командир. — Но одна я быстрее обернусь! — Тауриэль вскинула голову, обидевшись на то, что ей, дочери леса, навяливают в спутники неуклюжих подгорных жителей, да ещё и гнома в командиры. — Быстрее, кто же спорит? Но нам надо реку вернуть, ты сможешь одна? Вышли после завтрака, на котором Оин заставил всех выпить свой горький хвойный отвар — «весенний бальзам», поняла Тауриэль, эльфы его делали в конце особенно суровых зим, когда заканчивались запасённые овощи. При сером свете дождливого утра перед ней предстали бескрайние, уходящие на три стороны света унылые равнины, лишь слегка всхолмленные невысокими возвышенностями. Далеко на западе вздымались угрюмые горы. Их вершины тонули в низких облаках, а подножия были укутаны густым тёмным лесом. Гномы для своего жилища выбрали место на равном расстоянии от реки и деревьев, видимо, не доверяли ни одной, ни другим. Лес начинался с вырубки. Древесные великаны и молодая поросль — ничто не спаслось от топора гномов. Поломанные кусты, кора и сучья, наваленные кучами, — понятно, почему лес не пускал этих варваров. «Они не слышат, — убеждала себя Тауриэль, — они не могут понять, что лес сам бы отдал им то, что мешает, что уже готово умереть». Но всё равно сердито посмотрела на Кили. Тот развёл руками. Тауриэль оставила свой отряд подальше между пней и одна подошла к густым кустам. Вслушалась в шёпот ветвей. Лес уже готовился заснуть на зиму, но с ним ещё можно было говорить. Только, похоже, никто до сих пор не беседовал с этими деревьями. Она протянула руки и запела, подстраиваясь под медленный шёпот дождя. Лес недоверчиво прислушивался, а Тауриэль уговаривала древесные соки быстрее течь по ветвям, чтобы они стали гибче, чтобы их можно было раздвинуть без вреда. На исходе третьего часа непрерывного пения недоверчивые деревья наконец согласились пропустить её и спутников. Хотя по-прежнему были сердиты на гномов. Отряд двинулся в путь. Параллельно пустому руслу реки, петляя, как узор на эльфийском кафтане, путники пробирались под сплошным пологом ветвей, которые уже сбросили листву и не препятствовали дождю сеять на маленький отряд. На ночь остановились на подобии поляны — буря вырвала огромный дуб, и на его месте можно было развести костёр, а комель использовать для укрытия от дождя и ветра. — Отряд идёт со скоростью самого слабого его члена. А у нас самый слабый ты, Бофур, — Двалин уставился на гнома в ушанке обвиняющим взором. — Чего это я самый слабый? И вовсе не я... — А того, что когда делят еду, надо не братцу толстопузому половину отдавать, а самому съедать. Он скоро ходить не сможет — его катить придётся, а ты сам ноги протянешь. — Да хватает мне еды! А на Бомбура не бранись. Больной он. Тауриэль слушала, как переругиваются гномы, и думала, что там, в верхнем течении реки, случилось что-то очень страшное. Или случится. И Двалин прав, идти надо быстрее. А для этого надо ещё дольше говорить с лесом. Поэтому когда её спутники уснули, она снова подошла к стене леса по ходу движения и запела. Так и пела всю ночь, изредка отпивая горького отвара, чтобы промочить горло. Она подняла всех ещё до света, а с первыми лучами прячущегося за тучами солнца вышли в путь. И шли весь день, хотя Бофур к вечеру практически повис на Двалине. Что-то приближалось, даже гномы это ощущали и перестали ворчать. А может, просто устали. На третий день начали встречаться свежие завалы, земля между ними была покрыта смесью глины и камней, а русло реки оказалось замыто оползнем. Но самое страшное стало видно, когда Тауриэль спустилась в русло. Впереди, там, где река протекала между отрогами гор, высилась огромная плотина из переломанных деревьев, камней и мусора. И она уже ощутимо потрескивала. — Это не разобрать, — Кили поскрёб в затылке. — Хуже того: чую, оно скоро рванёт. — Обратно бежать надо. Наших предупредить, — Двалин решительно развернулся и наткнулся на завал, который они только что с трудом преодолели. — Эх, не успеем. — Я успею, — Тауриэль прислушивалась к треску плотины и всё отчётливее понимала, что времени у неё не остаётся. — Я предупрежу Торина и остальных, только как же вы? — Беги. А за нас не беспокойся — мы пойдём по следу оползня, попробуем подняться в горы, — Двалин махнул рукой на противоположный берег, где высоко, выше серого безжизненного языка обвала, чернел вход в пещеру. — За Кили я присмотрю. Беги, не оглядывайся. Тауриэль посмотрела в глаза своего мужа, увидела там решимость и любовь и побежала обратно. Двигаться по уже пройденному пути сквозь отзывающийся тебе лес, да ещё без четвёрки неуклюжих гномов, было гораздо легче. Но продолжала давить на затылок готовая прорваться плотина, норовили выскользнуть из-под сапога мокрые ветки, если она шла воздушным путём, а опавшие листья скрывали острые сучья на земле. И дождь шептал: «Не успеешь, не успеешь, а я успею — смою твоего Кили с обрыва, завалю обвалом, намочу тетиву и пошлю навстречу чудовище...» Лесная эльфийка бежала, перепрыгивая с ветки на ветку над непролазными завалами. Бежала, едва касаясь мягкими подошвами сапог спутанных стеблей мёртвой травы. Бежала, изо всех сил гоня от себя тревогу за оставшегося у готовой прорваться плотины любимого. Уже стемнело второй раз, когда стена леса наконец сменилась поломанными гномами зарослями кустов. И в тот же самый момент позади лопнула долго натягивавшаяся струна. Гул пошёл по всему лесу, река вырвалась на волю и понеслась, не вмещаясь в прежнее русло, таща в своём бушующем теле обломки и целые стволы вырванных сначала селем, а потом и ею самой деревьев. Тауриэль неслась к глиняному дому Торина и его друзей так быстро, что носки сапог не успевали скользить по полужидкой степи. Несколько десятков ударов сердца, и она рванула на себя утопленную в толще рукотворного холма дверь. Та подалась легко, а за ней были темнота и та особая пустота, которая бывает в покинутых жилищах. Эльфийское зрение позволило разглядеть, что гномы уходили спокойно, без спешки, забрав не только все свои вещи, но и отодрав от стен доски, вынув подпиравшие своды столбы, да и часть перекрытий, видимо, тоже, потому что вместо множества комнат в дверных проёмах виднелись завалы. Тонкий слух донёс отдалённые удары, свод общей комнаты задрожал, и из щелей посыпалась глина. Нандиэ рванулась к выходу, и в этот момент сильная боль пронзила её правую икру, заставив потерять равновесие на ступенях и рухнуть обратно, под шатающиеся брёвна покинутой землянки. Тауриэль лихорадочно провела рукой по ноге, пытаясь оценить повреждения, но никакой раны не обнаружила, да и боль уменьшилась, оставшись отголоском на периферии сознания. Удивляться было некогда. Снова наверх, во тьму, пронизанную косыми струями дождя, громыхающую уже близким гулом освободившейся реки. Наверху Тауриэль огляделась, чтобы оценить, куда бежать на почти плоской равнине, и увидела вдалеке, в холмах жёлтый мерцающий огонёк. Гномы, не дожидаясь разведки, благоразумно ушли от берега. Тауриэль побежала на свет костра. Где-то на середине пути она услышала, как из жерла русла, скрытого склонившимися деревьями, вырвался поток. Треск, грохот и рёв известили, что ни деревьев, ни самого русла уже нет. Первые потоки, разлившись по равнине, потеряли скорость и силу, но следом шла ещё вода. Она скапливалась за измочаленными обломками, как за маленькими плотинами, и снова рывками и ударами пробивала себе путь. Река догнала Тауриэль, когда та уже достигла помоста, стоявшего на вершине пологого холма на вкопанных столбах. Обломок дерева ударил по левой лодыжке, и даже в рёве стихии Тауриэль услышала сухой треск сломавшейся кости. От резкой боли пальцы разжались, и мокрое дерево помоста заскользило из-под них, но в этот момент крепкие сильные руки вцепились в её запястья. Торин и Фили вытянули Тауриэль на помост, помогли дойти до полога, под которым горел костёр и скрывались от дождя гномы. Глухому Оину не пришлось объяснять, что с ней случилось. Она и опомниться не успела, как старик оттеснил сородичей в сторону и начал мягко ощупывать левую ногу. А потом решительно распорол новый удобный сапог и принялся осторожно снимать его буквально по частям, чтобы наложить повязку. — Кили! Где Кили и остальные? — В голосе Торина билась тревога. — Все живы. Они хотели подняться на гору на том берегу реки, их не должно было задеть, когда прорвало завал. Рёв реки скрыл общий облегчённый вздох, но Тауриэль знала, что он был, не мог не быть. Ночь шелестела успокаивающейся рекой, погромыхивала обломками, которые ещё неслись в бурном русле, журчала ручьями уходящей воды. Дождь закончился, заметно похолодало. — Фили, не посмотришь ли своими молодыми глазами на юго-запад, — раздался скрипучий голос Дори (Тауриэль в походе попросила Кили назвать ей всех своих новых родичей и внутренне посмеялась над их короткими рифмующимися именами). — Мне кажется, там что-то мигает. — Костёр! А ведь это костёр! Дядя! Но Фили напрасно кричал, все гномы при первом же его слове сгрудились на юго-западном краю помоста и во все глаза вглядывались в мерцающий огонёк на середине тёмной громады горной гряды. — Фили! — Торин обернулся к племяннику. — Спроси, сколько их, есть ли раненые? Деверь подбежал к костру, горевшему на выложенном глиной костровище, и замахал плащом, тихонько отсчитывая про себя короткие и длинные интервалы. Он на мгновенье закрывал костёр со стороны гор так, что тем, кто смотрел на него из далёкой пещеры, должно было казаться, что костёр внезапно исчез. А потом так же резко отдёргивал полотнище, и несколько мгновений огонь светил невозбранно. Потом снова темнота — и вновь свет. Древний способ передачи сообщений на расстояние, которым пользовались все расы Средиземья, но каждая системой своих сочетаний вспышек. — Все живы, один легкораненый, — с облегчением произнёс Балин через несколько минут. — Передай, что нас десятеро и один легкораненый. Там поймут, что Тауриэль дошла. У Тауриэль отлегло от сердца. Кили жив, а ведь до этого самого момента её грызла тревога за него. Будь он эльфом, после их соединения у них начала бы образовываться ментальная связь, которая обычна для супругов-эльфов, осанвэ. Наиболее сильные из эльдар, вроде владык Элронда и Галадриэли, как она слышала, могут переговариваться на расстоянии, даже не будучи супругами. Но Кили — гном, и это значит, что всё то время, что им предстоит провести вместе, её будет терзать тревога за него, стоит ей потерять его из виду. Ну и пусть. Это настолько малая цена за счастье, которое обрушилось на неё в погибшем глиняном доме, что не стоит и упоминания. Нога, зафиксированная между тонкими, но увесистыми плашками, ныла, усталость туманила разум, и мигающий огонь погружал Тауриэль в странное состояние между сном и явью. Над нею нависал огромный эльф, сквозь его рыжие волосы просвечивал костёр, и рубленные черты лица в красном свете казались древней скульптурой, гранитным истуканом, не эльфийским даже, а, скорее, гномьим. Он склонился ещё ниже, и чёрные волнистые пряди коснулись лба Тауриэль. Эльф снял свой плащ, да нет, у эльдар пальцы гораздо длиннее, а эта короткопалая широкая ладонь, которая подтыкает край, чтобы ей не дуло, это же Торин, дядя Кили. И, кажется, теперь приёмный отец самой Тауриэль. Она не заметила прихода нового дня, впервые в жизни пропустив рассвет. Проснулась от того, что её тихонько позвал Фили. Тауриэль вскинулась, нашаривая рукоять кинжала, но уткнулась взглядом в кружку, исходящую ароматным хвойным паром. — Выпей, а потом вот солониной зажуй. Больше ничего не осталось, нормальной охоты у нас последние дни не было. Всё зверьё, видимо, на юг откочевало, — Фили виновато заглянул ей в глаза. — Не надо мяса. Мне бы сейчас стакан молока с ложкой мёда. Гном печально усмехнулся. — За кружку молока я бы сам отдал левую ногу по колено. Нет его здесь. И доить, похоже, некого. А мясо ты съешь. Сегодня к горам пойдём, здесь нам зиму не пережить. — А почему вы раньше в горы не ушли? Они ведь не так и далеко, а у вас была вся осень в запасе. Да и лес, если идти с умом, вполне проходим. Фили посмотрел в сторону, на бесконечную бурую пустошь. — Вот именно, осень. Ты не представляешь, сестрёнка, — Тауриэль удивлённо распахнула глаза, но, покатав немного в уме это слово, поняла, что такое обращение ей нравится. — Ты не можешь даже представить себе, какая щедрая на этих равнинах осень. Пока травы не повяли, в них бродили огромные стада каких-то не поймёшь, пони — не пони, ослы — не ослы. Что-то среднее. Охота богатейшая. Мы били только молодых самцов. А животные непуганные, даже не отбегали в сторону, когда один из них падал, забившись в агонии. Жалко таких убивать. Мы попытались с Кили поймать одного, чтобы приручить, но на нас вожак кинулся — еле ноги унесли. Ещё поменьше были, вроде свиней на бараньих тонких ножках. Эти очень вкусные. Один раз видели такого лося, как у вашего Трандуила, и с ним целое стадо безрогих. Видать, самки. — Это не лось, это олень. Их в Арде почти не осталось уже, если только далеко на северо-востоке, в безлюдных степях. — Ну, олень, так олень. Хоть одного узнали. Остальные — как будто взяли части от разных зверей и смешали как попало. Ноги осла, тело пони, голова оленья, а рога — орочьи ятаганы. Идёт всё стадо, уткнув головы в землю, видимо, от тяжести поднять не могут. От горизонта до горизонта — рога да копыта, да пыль тучей за ними. Только как зарядили дожди, всё зверьё на юг двинулось. И тут мы увидели, что гномы — не единственные хищники в степи. За стадами шли кошки. Полосатые и пятнистые, большие и поменьше. Только одно у всех было похоже — огромные клыки, свисавшие ниже подбородка. Ещё, вроде, стаи собак или волков, издалека не понять. Мелкие, у нас дома волки крупнее. Дома... Фили на секунду запнулся, потом тряхнул светлой гривой и продолжил: — А в середине этого исхода олофанты пошли. Только мохнатые и бивней не шесть, а два, до самой земли свисали, а потом вверх загибались. За ними тоже стая волков трусила, но видно было, что добычи им не дождаться. Хорошо шло стадо — по бокам матёрые, как скала, впереди вожак, сзади те, кто помоложе, у кого бивни ещё не загнутые и острые, как копья. Постепенно стада сошли на нет, а мы поняли, что если не хотим помереть с голоду, надо идти в лес — там должны быть звери, которые на юг не уходят. Только лес нас не пустил. Рано или поздно мы бы, конечно, прорубили в нём проход, только, боюсь, многих бы к тому времени потеряли. Поэтому дядя и послал тебя в разведку, знал, что эльф с лесом договорится. А ты зачем так рано вернулась? Подождала бы, пока река успокоится. — Я предупредить вас хотела! Тридцать часов без передышки бежала, чтобы увести вас от реки, и всё зря. Вы уже и сами ушли, а я только ногу сломала, теперь вам обузой стала. — И никакая не обуза. Ты всё правильно сделала. А если бы у дяди нюха на опасность не было? Мы бы все в том глиняном доме потонули. Это, говорят, у него после дракона началось. После первого появления дракона, когда он Эребор захватил. Если что-то нехорошее должно случиться, он места себе не находит. Бывает, правда, что и его нюх не помогает, как когда мы в Мглистых горах ночевали, но тогда деваться, кроме этой гоблинской ловушки, было некуда. А тут вы ушли, он носом воздух потянул, и давай распоряжаться — кому рыбу собирать да потрошить, кому вещи таскать, а кому доски со стен отдирать. Печку жалко — она у Дори замечательная вышла. Ничего, на новом месте ещё лучше сложим. Точно мясо не будешь? Тогда обопрись на меня, пора идти. — Фили, а как называется эта река? — менять положение ноги было больно, и, чтобы отвлечься, она постаралась продолжить разговор. — А Махал её знает. Мы никак не называем: река и река. Тауриэль поглядела на бурую равнину, скованную первым морозцем, на сизую корочку льда на лужах. Да, выходить надо, пока солнце не выглянуло из-за туч, не растопило вязкую глиняную грязь. Только как же она пойдёт-то на одной ноге? Оказалось, довольно быстро, хотя и не слишком комфортно. Сидя за спиной у Подгорного короля и вцепившись в его широкие плечи. И даже её сломанную ногу он перехватил так, что боли от тряски при тяжёлой гномьей поступи почти не ощущалось. К вечеру дошли до полноводной реки, и хотя она больше не ярилась, разбивая в щепки смытые с берега деревья, переправа представлялась делом нелёгким. До темноты гномы мастерили плот из валявшихся на берегу обломков, прибивая их к двум брёвнам, которые они с упорством муравьёв тащили от холма. Вышел он небольшим и неказистым, зато вполне уверенно держался на воде, направляемый длинными шестами. Переправляться решили утром, и Тауриэль изо всех сил уговаривала себя заснуть, но отдохнувшие разум и тело, а также ноющая щиколотка обеспечили ей бессонную ночь. Зато звёзды с очистившегося от туч неба сияли ещё ярче, чем дома, сквозь тёмные ветви Лас Галена. К утру небо вновь обложили тяжёлые тучи, зарядил холодный дождь. Берег стал как намыленный, и гномы поминутно падали в липкую ледяную грязь. При этом они громко ругались на своём языке, состоящем, казалось, из одних согласных. Несколько повторяющихся звукосочетаний Тауриэль выучила и решила при случае спросить у Кили, что они означают. Первыми на другой берег должны были отправиться Фили и Бифур, закрепить там конец верёвки, и обратным рейсом один из них вернёт плот за второй партией. Плот отошёл от берега, и река тут же, закрутив, потащила его вниз по течению. Торин охнул, а Тауриэль слезла с кипы вещей, на которой сидела, и на коленях поползла к берегу. Там она опустила руки в ледяную воду и начала уговаривать реку. У Тауриэль всегда лучше получалось договариваться с водой, чем с деревьями или зверями. Но эта вода никогда не говорила ни с одним из эльдар. На то, чтобы река начала слушать её, ушло столько времени, что отчаянно работавших шестами гномов утащило вниз ни пол-лиги, где вода с дикой скоростью неслась между двух торчащих поперёк русла камней. Наконец река вняла просьбе пощадить родичей эльфа, знающего язык воды, и плот благополучно причалил к противоположному берегу. Фили и Бифур потащили его выше, чтобы оказаться как раз напротив оставшихся на этом берегу гномов и подальше от порогов, и переправа началась. Когда пришёл черёд Тауриэль переправляться, её просто подняли из грязи, не слушая возражений, перекинули через королевское плечо и сволокли на плот. Оказалось, что одна невысокая нандиэ, сложенная пополам на гноме, вовсе не стукается головой и пятками о землю. Правда, грязь, летящая из-под сапог Торина, заляпала волосы и лицо, но в отместку Тауриэль вытерлась его плащом. Впрочем, чище ни она, ни плащ от этого не стали. Река, дождавшись, пока все выйдут на берег, подхватила плот и унесла на стремнину. Ей было обидно, что её, едва опомнившуюся после жестокого пленения обвалом, лишили игрушки. Поэтому она тщательно размолола плот о камни и спокойно понесла щепки к океану. Тауриэль ничего этого уже не видела — над ней хлопотал Оин, а Дори и Ори под его руководством растирали новоявленной гномке занемевшие по локоть руки. Пускаться в тот же день в переход по лесу было невозможно — гномы замёрзли, устали, их одежда вымокла, вдобавок к вечеру поднялся ветер, дождь превратился в снег, и в мокрой одежде уже через час можно было превратиться в ледяные скульптуры. Поэтому под пологом густых кустов был раскинут шатёр из шкур и плащей, разведён костёр, и Бомбур занялся похлёбкой. Тауриэль не ела, только пила из-за одного очень смущавшего её обстоятельства. Три раза в сутки глухой гномий лекарь, не взирая ни на какие протесты, оттаскивал её подальше, приспускал ей штаны и поднимал перед собой, как матери обычно держат маленьких детей. При этом он громогласно на всю округу сообщал, что его стесняться не надо, а что естественно, то не безобразно. И держал так, пока она знаками не показывала, что сделала всё требуемое. Как она в первый же раз такого действа от стыда не вернулась в Мандос приветствовать Намо, Тауриэль и сама не знала. Эльфы, конечно, к наготе относятся спокойно, не понимая, как можно стыдиться того, что даровано самим Эру, но кое-что предпочитают совершать в уединении. В том числе и отправлять естественные надобности. Спать легли все вместе, в рядок, старательно запихнув длинноногую эльфийку в середину, между Бомбуром и Ори. Дождавшись, пока все уснут, она тихонько выползла из гномьего лежбища, натянула на себя все свои сухие вещи и осторожно двинулась к выходу. — Куда? — спокойный голос Торина прозвучал как гром среди ясного неба. Надо же, назвали гномом, и стала терять эльфийскую чуткость — не поняла, что один из спутников бодрствует. — С лесом говорить. Иначе завтра будем весь день тут кусты рубить, чтобы к вечеру упереться в болото. Недобрый здесь какой-то лес, — честно ответила она. — Помочь? — коротко спросил Торин. Тауриэль замотала головой: вот ещё, ей же наверняка придётся сначала ползти под кустами, а потом перемещаться от дерева к дереву — что ей, всю ночь короля за собой таскать? Потом вспомнила, что гномы в темноте видят плохо и произнесла вслух: — Не надо. Сама. В ответ Торин кинул ей сначала свой многострадальный плащ, а потом ещё чей-то, такой же лёгкий и тёплый. Тауриэль хотела поблагодарить, но тут кто-то из гномов гулко испортил воздух, и она поскорее выкатилась из-под полога шатра. Плащи очень пригодились: ни в Средиземье, ни тем более в Амане ей не приходилось так мёрзнуть. Ночь стояла безлунная, но ясная — снег, казалось, лучился собственным холодным светом и отражался в небе полосой Млечного пути с разбросанными по сторонам крупными белыми, жёлтыми и голубыми льдинками-звёздами. Пар, вырывавшийся изо рта, оседал на длинных волосках волчьего плаща, одевая каждый из них в искрящуюся белую шубку. Тауриэль в последний раз окинула взглядом бескрайнюю белую равнину, прислушалась к тихому бормотанию реки и нырнула под ветви кустов. Лес спал. Не очень крепко, но разбудить его, а тем более разговорить, оказалось очень нелёгкой задачей. Поздний декабрьский рассвет уже окрасил пурпуром далёкие холмы, а Тауриэль всё ещё уговаривала патриарха окраины пропустить их. Шёпотом, потому что несколько часов пения на морозе даже для эльфа не проходят бесследно. Наконец она погладила ладонью бугристый холодный ствол и тронулась в обратный путь. Весь этот день она ехала на спинах гномов. Они менялись: Бифур, Дори, Глоин взваливали на закорки длинноногую эльфийку и тащили несколько шагов. Потом осторожно сгружали, ползли на животе вслед за нею под очередными зарослями, снова вставали, сажали её себе на спину, чтобы сделать ещё десяток шагов. Впереди, там, куда Тауриэль махала рукой, шли Торин или Фили. Они разведывали путь, если надо, обрубали несколько веток, — ведь Бомбур тоже должен был пройти этим путём, а он был по ширине с двух гномов. Тауриэль пела. Сиплым шёпотом, одной рукой вцепившись в плечо гнома, второй гладила голые ветки и пела. Она просила прощения за нанесённые раны и обещала, что если их пропустят добром, то этих ран будет меньше. Когда вечером устроились на ночёвку, она лишь отхлебнула из оиновой фляжки и тут же отключилась, и не слышала, как ворчал Глоин, нёсший её последним и дольше всех: — Бормочет и бормочет чего-то прямо над ухом. И чего бормочет? Аж голова разболелась. Может, рот ей завтра завязать? — Глоин! — тихий голос Торина прозвучал настолько внушительно, что все гномы замерли, оставив свои дела. — Ты отлить далеко ходил? — Как же! — ещё пуще взвился рыжий гном. — Отойдёшь тут! В какую сторону ни шагни — в стену колючек упрёшься. Тут вот, за тем деревом и пристроился. И то сзади ветки подпирали. — Шагу, значит, не сделать. А мы идём, Глоин. Весь день шли. И будем идти, пока девчонка будет бормотать. И не дай Махал вам хоть слово поперёк её бормотания вякнуть. Возражений не последовало. Хорошо, что Тауриэль этого разговора не слышала, а то бы ляпнула ещё, что они весь день обходили с юга обширное болото и к вечеру вышли на то место, до которого от их прежней стоянки по прямой не больше часа пути неспешным гномьим шагом. Если бы гномы могли ходить по дну болот, конечно. Три следующих дня шли вдоль реки. Не по самому берегу, разбитому и искорёженному недавним катаклизмом, а чуть поодаль. Впрочем, этот лес был слабо проходим даже для эльфа в любом месте, на берегу лишь добавлялась замёрзшая грязь и вывороченные комли. Тауриэль начинала петь деревьям утром, пока гномы завтракали и сворачивали лагерь. К тому времени, как тронуться в путь, примерный маршрут был уже готов. Он всегда петлял — обходил ямы и выворотни со спящими под ними в берлогах зверями, нырял под густые ветви и полуупавшие стволы. К вечеру, когда солнце пряталось за изрезанным хребтом гор, нандиэ уже шептала, но сонные деревья провожали её благожелательным скрипом и дозволяли наломать хвойных лап на подстилку. Пила она по-прежнему хвойно-травяной настой Оина и, в общем-то, ни с кем, кроме него, и не разговаривала, да и это общение было односторонним — она слушала, а старый лекарь говорил. Зато для неё приоткрывались многие неизвестные ранее стороны гномьей жизни. Оказывается, подземные жители интересовались полётом птиц и рисунком облаков, знали лечебные свойства трав и минералов. Камни, давно умолкнувшие для эльдар, с наугрим продолжали вести беседы. Только с деревьями не заладилось у сплюснутого народа с самого начала. Шум реки помогал им уснуть и навевал беспокойные усталые сны. Он же приветствовал их, когда днём возвращались они к своей тропе после особенно длинного и трудного обходного манёвра. — Тауриэль, — тихо произнёс Ори. Нандиэ подняла голову, но молодой гном повернулся к королю. — Давайте назовём эту реку Тауриэль, — и покраснел, прячась за спину брата. — Хорошее имя для лесной реки, — улыбнулся Балин. — Я ведь не ошибся, Тауриэль в переводе на всеобщий означает «Дитя Леса»? Она кивнула, растерянно переводя взгляд с одного улыбающегося гнома на другого. — Так тому и быть, — веско сказал Торин, и все вернулись к своим занятиям. Назавтра, едва в промёрзшем воздухе появлялись нотки бегущей воды, у Тауриэль теплело на сердце, и деревья откликались ей быстрее, и кусты, казалось, сами раздвигали ветви.