Обратно и дальше

На исходе пятого дня путь гномам преградил след оползня, запрудившего тогда ещё безымянную реку. Подниматься по склону, усеянному искорёженными стволами, изрытому промоинами, по снегу, скрывавшему под собой ямы и сучья, в темноте было невозможно, поэтому остановились на привал, хотя сердца гномов — всех десяти — стремились наверх, туда, где всю ночь горел для них яркий огонёк костра. Торин велел просигналить друзьям, чтобы сидели наверху, а утром кто-нибудь из них поработал проводником, ведь дальше живых деревьев не было, и Тауриэль не могла безопасно вести отряд. Утром, через два часа после восхода, в лагерь пришёл Нори и по извилистой тропе повёл отряд к пещере. По пути он рассказал, что Двалин пошёл на охоту, Бофур готовит баню, а Кили, у которого рана на правой ноге, ждёт у подъёмника. Сами они попали в пещеру поверху, но, убив хозяина — необычайно большого чёрного медведя, который и зацепил Кили острым, как меч, когтем, — постарались перекрыть все доступные пути в пещеру, обрушив и завалив всё что можно. Пока поднимали вещи и первых гномов, появился Двалин с тушей какого-то копытного на плечах. Его пропустили вперёд, чтобы он подменил Кили, которому было неудобно работать с лебёдкой сидя. Силы у лысого гнома было немеряно, и Тауриэль взлетела ко входу в пещеру легко, как пёрышко. Двалин взял её на руки и понёс к распахнувшему объятия Кили. — Нет! — Она сделала рукой отстраняющий жест и тихо, для одного Двалина, прошептала: — Мне бы помыться... Он хмыкнул и понёс её вглубь пещеры, в один из темнеющих проходов, а Кили сник, отвернулся и демонстративно взялся за рукоять лебёдки. Тауриэль решила, что всё объяснит потом, когда смоет с себя десятидневную грязь и сменит, наконец, бельё. Кили должен понять — он бы на её месте поступил наверняка так же. — Куда ты её тащишь, Двалин? — каменный коридор, освещённый коптящим факелом, перегородил Оин. — Ей в мыльню надо! — Туда и тащу, — буркнул себе под нос Двалин и попытался обойти седого лекаря. — Стой, дурья твоя башка! Девке помыться надо! — Да в баню я её несу! — громыхнуло над ухом Тауриэль. — А я говорю — сначала мыться, а потом в столовую! А ну давай её сюда! — На! — И Тауриэль довольно небрежно была сгружена в подставленные руки Оина, так, что только пискнуть успела. Двалин потопал назад, а лекарь, покрутившись туда-сюда с длинноногой эльфийкой на руках, уже тише окликнул: — Эй, Двалин, а где у вас мыльня-то? В Чертогах Омовения, которые Двалин называл баней, а Оин мыльней, было всё устроено на гномий, забавный, но уютный манер. Широкое высокое ложе — нужно будет спросить у Кили, зачем его так высоко подняли, — удобная скамья перед ним, четыре деревянные бадьи, слишком мелкие, чтобы в них можно было сидеть или носить воду. Глиняная миска с серой жижей — конечно, у гномов не было большинства ингредиентов для варки настоящего цветочного мыла, но хотя бы такое — уже неплохо. К горячему боку кирпичной печи пристроен большой глиняный чан, но Тауриэль побоялась бы в него лезть — там быстрее сваришься, чем вымоешься. А вот у противоположной стены стояла ванна, выдолбленная из ствола могучего дуба, полная холодной воды — это было уже понятнее. Оин посадил Тауриэль на скамью, помог раздеться до белья, опять твердя, что его стесняться не надо. Как будто ей было чего стесняться. Разве что запаха, но от остальных гномов пахло наверняка не лучше. После этого он смешал во всех четырёх бадейках холодную и горячую воду и расставил перед ней на лавке в ряд. Сказал, что ей должно хватить, чтобы сама за водой не ковыляла, а если что — звала его, после чего ушёл. Тауриэль удивилась странным гномьим обычаям, которые предписывают мыться в крохотных бадейках, если есть ванна, упорно именуемая корытом, но спорить не стала. Четырёх бадеек действительно хватило, чтобы вымыть волосы и постирать вещи, но было недопустимо мало для нормального омовения. Тогда она решила нарушить гномьи традиции и на четвереньках поползла к ванне. Вода в ней была прохладной и какой-то сонной. Нандиэ с удовольствием погрузилась в неё, начиная разговор, пробуждая и лаская. Она позволила влаге просочиться в поры кожи, вымывая грязь и усталость долгого пути, а потом размотала повязки и опустила в воду сломанную ногу. Прежде, во время похода, у неё не хватало ни времени, ни сил заняться повреждениями, но сейчас она убедилась, что гномий лекарь зафиксировал перелом качественно и процесс заживления уже начался. Теперь вода старательно вымывала ядовитые отходы лечения, и Тауриэль чувствовала, как прежняя эльфийская лёгкость возвращается к ней. Воду необходимо было сменить — у гномов не предусмотрены проточные бассейны, более привычные лесной деве, — и она выдернула затычку из дна. Пока вода утекала, Тауриэль всмотрелась в дерево, из которого была выдолблена ванна. На нём не было годовых колец. Огромный ствол, который в Лас Галене должен был расти в течение сотни лет, здесь получился меньше, чем за год. Представив себе ту мощь жизненных сил, которые потребовались для этого чуда, нандиэ склонила голову перед могуществом Йаванны Кементари, защитницы тех, кто не может постоять за себя сам. Тауриэль вознесла благодарность создательнице древ и пообещала приложить все силы, чтобы гномы наносили её любимым детям как можно меньше вреда. Потом она открыла хитрую задвижку в каменной стене, и в ванну хлынула живая, юная подземная вода. Она была холодной, почти ледяной, но так вся искрилась любопытством, так стремилась вырваться из темноты и безмолвия подземного озера, где томилась с момента рождения, что Тауриэль не удержалась и снова залезла в ванну. Она не гном, хотя её и приняли в род, а для эльфа холодная вода не так опасна, особенно, если это юный, свежий, полный энергии чистый поток. Оин, который вломился в Чертог Омовения, что-то озабоченно бормоча, сразу кинулся проверять нет ли у Тауриэль жара, потом вынул её из воды, не слыша протестов, завернул в чьё-то большое полотенце и посадил на скамью. Пеняя на эльфийское легкомыслие, он наложил свежую повязку на ногу. От Оина действительно очень неприятно пахло, и Тауриэль устыдилась того, что своими беседами с водой так надолго задержала усталых, жаждущих омовения своих новых родичей. Лекарь с рук на руки передал её Двалину, на весь коридор сообщив, что её тряпочки он сам развесит на просушку. Двалин принёс Тауриэль в обширное прохладное помещение, освещённое факелами, прикреплёнными к сталагмитам, со столом из каменной плиты, водружённой на такие же торчащие из пола пещеры столбики. Вокруг стола стояли широкие деревянные лавки. Гном посадил её на такую лавку рядом с Кили, но муж отвернулся, сердито сопя. — Кили, ты за что-то сердишься на меня? — после беседы с юной водой Тауриэль хотелось обнять весь мир, и даже если она нарушила какую-то из бесчисленных традиций наугрим, она всё исправит, это ведь такие пустяки по сравнению с тем, что её любимый муж рядом. — Ты теперь любишь Двалина... Конечно, он могучий воин, а кто я? Можешь идти к нему, я тебя не держу. Если бы Тауриэль услышала эти слова на полчаса раньше, она бы обиделась и замкнулась в себе, но лёгкость в членах и мыслях сделали её почти такой же мудрой, как Галадриэль, и она поняла, что муж вовсе не разлюбил её и не хотел обидеть. Ему просто надо всё объяснить. — Кили, посмотри на меня. — Он не отреагировал, и Тауриэль сама повернула его лицо к себе, взявшись за подбородок, заросший мягкой бородкой. — Ты — мой муж. Эльфы любят один раз в бесконечной жизни, так уж мы устроены. Моя любовь принадлежит тебе, и даже сотня тысяч воинов любой расы не отнимут её у тебя. Прошу, не обижай меня больше ревностью. — Правда? Ты меня по-прежнему любишь? — Глаза Кили засияли так, что растопили бы и льды Хэлкараксэ, не говоря уж об одном глупом эльфийском сердце. — А почему ты не захотела видеть меня, когда тебя подняли в пещеру? — Я устыдилась своего вида и запаха... Если бы ты приблизился ко мне, то испытал бы отвращение и, может, даже разлюбил меня. Я бы не перенесла этого. — Глупая, — Кили притянул её мокрую голову себе на грудь и накрыл тёплой ладонью. — А то я не знаю, как пахнут гномы в походе. На нас же никакого шалфея не хватит, — он усмехнулся каким-то своим воспоминаниям. — Но и ты не обижай меня больше недоверием. Я буду любить тебя, как бы ты не выглядела и не пахла. Ведь это всё равно будешь ты, моя лесная дева. Они сидели, крепко обнявшись и дыша запахом друг друга, пока не появились отмытые румяные гномы, которые, тряся мокрыми распушившимися бородами, стали рассаживаться вокруг стола и громко требовать мяса. Бомбур внёс два больших деревянных блюда с дичью, которой ещё не придумали названия, и все набросились на еду, посыпая её золой. Соль у гномов закончилась. В разговоре выяснилось, что горы, которые по предложению Ори тут же нарекли хребтом Торина, богаты железом. Пока были разведаны лишь ближайшие пещеры, но то, что здесь можно жить, а главное, делать инструменты, необходимые для жизни, привычной гномам, обрадовало всех чрезвычайно. Тауриэль испугалась было, что её заставят долбить камень, чтобы добыть это самое железо, ведь гномы в основном этим занимаются? Но Кили рассмеялся, поцеловал её в лоб и сказал, что кроме рудного дела есть ещё множество других занятий, а в шахту эльфа никто не пустит, даже если она теперь гном. Даже если сама захочет. Чтобы там работать — особое умение нужно. Поэтому на них с Кили, временных инвалидов, свалили все шкуры, которые охотники добыли за конец осени и первые дни зимы. Тауриэль их отскребала от остатков жира и мяса, а Кили разминал. К вечеру руки и спины у обоих просто разламывались, зато из их продукции Дори сшил обоим крепкие удобные сапоги, ведь прежние пришлось выкинуть. А ещё он нашил всем тёплые полушубки, рукавицы и шапки — в здешних местах меховые плащи помогали слабо. Мороз не давал растаять выпавшему снегу, а если воздух чуть теплел, то тут же начинался снегопад. Скоро охотникам пришлось думать о том, как передвигаться по глубоким сугробам, и Тауриэль вспомнила про снегоступы. Сама она не особо разбиралась в их устройстве, но общими усилиями сотворили конструкции из дерева и шкур, позволившие Двалину и Нори уходить дальше. Лес по восточную сторону хребта Торина по-прежнему не особо пускал внутрь себя гномов, зато на западе оказалась обширная долина, отгороженная от пронизывающих ветров Северным хребтом. Климат там был мягче, лес реже, и охота оказалась хороша. Скоро Тауриэль поняла, что рассказы о поголовном увлечении гномов сокровищами, горными работами и кузнечным делом, мягко говоря, не соответствуют действительности. Торин, Фили, Балин и Глоин действительно могли сутками пропадать где-то в глубине горы, а потом ещё и часами разговаривать о прохождении жил и сопротивлении пород. А вот Двалина и Нори работа под землёй, видимо, не слишком прельщала, и они спелись, при первой же возможности удирая наружу, в снег ли, мороз — не важно, лишь бы прочь из-под каменного свода. Дори и Оин вели учёные беседы о травах, птицах и литературе, но в забой не торопились. Правда, из-под рук у них в процессе чтения громыхающих гномьих стихов выходили прочные и красивые вещи. Бифур и Бофур честно отрабатывали с киркой часы, которые сами себе положили, а потом мастерили из глины или дерева, и чувствовалось, что именно это занятие приносит им наслаждение. Да и Кили, отдыхая от тяжкого и монотонного труда кожемяки, уходил не вглубь пещеры, а к выходу — к солнцу и ветру. Бомбура в забой не брали, раз и навсегда определив ему место на кухне. Ори Торин прогнал с нижних горизонтов со словами, что если этот безрукий ещё раз туда сунется, он ему ноги повыдёргивает. Ни рядом со старшим братом, ни с морийцами Ори своего места не нашёл, а к охотникам и не просился, понимая, что от его рогатки толку будет немного. Зато он начал ходить по пещерам, составляя подробный план, и Тауриэль, заглянув однажды в его блокнот, поразилась точности и аккуратности рисунка. Когда ноги у «сидельцев» выздоровели окончательно, они попросились к охотникам, но на лицах Двалина и Нори особой радости не увидели. Торин же оценивающе поглядел на них и сказал: — У нас нет соли. Пока не сойдёт снег, искать её выходы на поверхность бесполезно, а когда сойдёт — все запасы мяса уже протухнут. Кому-то надо идти к морю и поселиться там, выпаривая соль из морской воды. Кили с Тауриэль переглянулись и согласились. Между ними так и не возникло осанвэ, но оба и вблизи, и на расстоянии ощущали сильные эмоции друг друга, ведь и боль в правой ноге Тауриэль появилась тогда, когда медвежий коготь вспорол икру Кили. Счастье и печаль, боль и желание они делили на двоих и радовались этому подарку судьбы. Тауриэль представляла, что они с Кили уйдут вдвоём, выроют землянку на берегу и будут вместе преодолевать трудности, но Торин решил иначе. В поход к морю собрались все, даже Бомбур с Ори. Гномы гремели инструментами, увязывали в тюки шкуры, посуду и бофуровы кирпичи, которые до этого шли на изготовление плавильных печей. Всё это добро спускалось вниз и по следу оползня стаскивалось к Тауриэль, реке, а не эльфу. Она вся покрылась льдом и превратилась в гладкую почти прямую дорогу к морю. Пока основная часть гномов таскала грузы, Торин попросил Тауриэль — гномку, а не реку, — показать несколько деревьев, которые можно пустить на изготовление дома. Она подошла к делу со всей ответственностью эльфа, давшего слово Кементари заботиться о её питомцах. Деревьев почему-то понадобилось гораздо больше, чем она себе представляла, и поэтому разбросаны они оказались на большом расстоянии. Тауриэль находила лесного великана, вокруг которого не росло ничего, кроме хилой, кривой поросли, и показывала, в какую сторону он должен упасть, чтобы нанести как можно меньше повреждений. Торин и Кили в два топора срубали дерево как можно ближе к комлю, а Тауриэль в это время прокладывала след к реке или оползню, чтобы гномы, которые придут за срубленным стволом, смогли бы вытащить его без помех. У нандиэ сердце обливалось кровью за гибнущих исполинов, но перечить королю она не посмела. И дело было не в страхе, а в том, что этот гном назвал её дочерью и ни единым словом или поступком не показал, что слова эти были неискренни. Заночевали они под раскидистой елью, которую с утра собирались срубить, там их и нашли Фили с Бифуром, принесшие в котелке, замотанном в множество слоёв шкуры, горячую похлёбку. Утром Тауриэль специально задержалась, чтобы посмотреть, как гномы обойдутся с выбранным ею деревом. Торин и Кили аккуратно срубили ель, давшую им укрытие на ночь, у самого корня и позволили ей мягко лечь именно туда, куда указала эльфийка. Фили с Бифуром споро обвязали ветви и аккуратно, срезом вперёд, потащили по снегу к реке. На месте вырубки остался лишь низкий пень, да немного щепок и хвои. — Ну как, довольна? Не слишком мы твой лес портим? — в ярко-синих глазах Торина прыгали смешинки. Раньше Тауриэль никогда не замечала, насколько её муж похож на своего дядю. А оказывается, у них обоих совершенно обезоруживающие улыбки. — Да, лес не в обиде, — с лёгким сердцем сказала она и пошла искать следующее дерево. На третий день Торин наконец сказал, что брёвен хватит, и они двинулись к берегу моря. Идти по ровной ленте реки было легко и непривычно — Лесная никогда не покрывается льдом полностью, а на замерзший водопад Тауриэль так тогда и не попала. Она приложила ладонь ко льду и почувствовала, что там, внизу, жизнь продолжается, и река не остановилась, только течение замедлилось. К вечеру показалось строение, поставленное за кромкой прибоя, и даже чуть дальше — гномы искали, где каменистый берег сменяется глиняной почвой, и только там стали долбить ямы под сваи. Большой бревенчатый дом, поднятый на высоких сваях, уже был подведён под крышу. Тауриэль обошла кругом: с северной стороны располагались широкое крыльцо и просторная веранда с решёткой из узких плашек, а остальные стены сплошные, без намёка на окна. Тауриэль спросила у Ори, старательно забивавшего мхом стыки брёвен, почему нет окон, и молодой гном, чуть краснея от того, что к нему обратились за разъяснениями, ответил, что стекол они пока не сделали, не нашли подходящего песка, а как только найдут — тут же и пробьют окна там, где она укажет. Ещё эльфийка поинтересовалась колонной, сложенной из скреплённых между собой камней как раз посередине пространства под домом, и Ори ответил, что это фундамент печки, которую как раз заканчивал класть Дори. Тауриэль помнила все деревья, которые они с мужем и приёмным отцом убили за эти два с половиной дня, и всех их она нашла либо в доме, либо в поленнице и навесе над ней, либо в сарае, откуда уже шёл пар от двух костров — в одном горели вымоченные в морской воде щепки, а над вторым на железном листе выпаривалась зола от сгоревших ранее. От дома к реке шёл длинный железный кожух, и второй такой же был протянут от сарая к морю. Возле них суетились Бифур и Бофур, прислушивались к шуму, который эти уродливые железяки издавали, и бегали то к берегу, то в дом со скоростью, удивительной для столь коротконогих существ. Она спросила у Бофура, что это, и тот сказал: — Водяной винт, а в кожухе — чтобы обмерзал меньше. Не руками же вам воду таскать. Ты уж прости, что нормального водопровода вам сейчас сделать не сможем, но к лету обещаю — всё будет. И ванна, как ты любишь. Ночевали все в доме, в трёх больших комнатах, на расстеленных на полу шкурах. Дори обстоятельно рассказал Тауриэль об устройстве трёхслойного пола, о баке для горячей воды, встроенном в печь, таком большом, что его хватит и для ванны. Тауриэль была тронута такой заботой, а ведь она явно нарушила какие-то гномьи традиции, до неё эти бродяги признавали только баню, а о ваннах не задумывались. Утром гномы ушли, забрав мешочек готовой соли. Бомбур спрятал его за пазуху как величайшую драгоценность. Часа через два вернулись Двалин и Нори, приволокли тушу странного зверя: очень мохнатого, с широкими коровьими копытами и изогнутыми бараньими рогами, и тоже ушли. Тауриэль помогала мужу разделывать тушу во дворе, убирала кровь, следила за кострами, любовалась ловкими движениями Кили и думала, как же ей повезло с новой роднёй, но как всё-таки здорово, что эта родня убралась восвояси. Потому что этот дом был только их с Кили. И огромная снежная равнина, и шумящее море, и гладь замёрзшей реки — их безраздельно. А в доме тёплая печь, широкая лежанка с ворохом шкур, а в другой комнате большой стол, и на нём с одной стороны ножи, ножички и прочие металлические штучки, которыми Кили ковыряется в дереве, а с другой — шерсть, пух, волосы, состриженные с того мохнатого зверя, которого принесли Двалин и Нори, и с ними разбирается Тауриэль. И попытки совместно вспомнить, как же женщины их народов пряли эту мягкую шерсть, чтобы получилась тонкая прочная нить, и смех, когда веретено убегает из пальцев, а они оба кидаются за ним и сталкиваются лбами. И малюсенькое окошко в южной стене, хоть немного, но пропускающее белый свет зимнего дня — его сделал Кили из желудка того же копытного. И разговоры, разговоры на полу, на шкурах у тёплого печкиного бока, песни и сказки, такие разные и такие похожие у двух народов. И медленные, нежные ласки, когда не надо никуда спешить, ни от кого прятаться, да и тишину соблюдать не надо — никто не услышит, кричат ли эльфы от страсти. Когда мясо подошло к концу, Кили собрался на охоту. Хотя Тауриэль и пыталась возразить, что она легче ходит по снегу, да и в меткости мужу ничуть не проигрывает. Но гному так хотелось размяться, что она уступила. Кили вернулся мрачный, волоча по снегу косматую тушу. — Я не хотел её убивать, — сказал он, печально повесив голову. — Целился в молодого бычка, но тот внезапно встал на дыбы, стрела прошла под его передними ногами и попала в шею стоявшей за ним самки. Она упала. Стадо ушло, а эта осталась, — Кили махнул рукой на лохматую тёлочку, коричневую с жёлтыми ножками, которая с обиженным мычанием бодала труп своей матери. Тауриэль налила в глубокую миску тёплой воды, добавила туда хвойного отвара Оина и немного жира и поставила перед тёлочкой. Так у них появился третий член семьи. Вместе с нандиэ тёлочка уходила на равнины, долбила острыми копытцами наст, добывая прошлогоднюю траву. А за Кили просто бегала хвостиком, с упоением пытаясь сжевать его пояс. Стоило «родителям» упустить это четвероногое чадо из виду, как тут же откуда-нибудь раздавался обиженный рёв или возмущённое фырчание, больше похожее на хрюканье, за что тёлочку и назвали Хрюней. Она забралась на крыльцо и разнесла в щепки половину веранды, пытаясь выйти между столбиками. Несколько раз опрокидывала в костёр лист с зольным раствором, причём не обжигалась — горячая вода просто не просачивалась сквозь её густую шерсть и толстый подшёрсток. Спать этот жизнерадостный подросток любил под домом у фундамента печки, устраиваясь с подветренной стороны. Когда Кили надоело гоняться за Хрюней по двору и отбирать у неё свой пояс, он вынес на улицу рычаг, который приводил в движение водяной винт, и присоединил к нему длинный шест с болтающимся на нём изжёванным поясом. Хрюню впрягали в полученную конструкцию, и она целыми днями с удовольствием кружила по двору, накачивая воду в таких количествах, что, если не отключать колесо от винта, её хватило бы для всех фонтанов Гондолина. Однажды, когда Двалин и Нори в очередной раз пришли забирать выпаренную соль и принесли подарки от сидящих в горе гномов, Нори задержался и, смущаясь и краснея, достал из-за пазухи небольшой свёрток. — Мы вам на свадьбу, значится, подарков не приготовили. Вот примите сейчас, значится... Кили расплылся в улыбке и развернул тряпицу. Две серебряные столовые ложки, две вилки и две чайных ложечки блеснули в свете сальной свечи. — Это... это же ложечки Бильбо, — ошарашенно прошептал Кили. — Я подумал... подумал, что раз вернуть теперь не получится, то пусть вот вам... — Нори как-то обречённо махнул рукой и отвернулся. — А Торин? — осторожно спросил Кили. — Торин знает, что ты их переплавил? — Да что уж теперь. Пусть злится. Не получится вернуть-то... Никогда... Плечи Нори как-то неровно передёрнулись, и он отвернулся. Двалин молча положил ему руку на плечо. Через некоторое время они оба вышли в неловком молчании. — Ты не бери в голову, — обратился к притихшей Тауриэль Кили. — Мы не всегда такие нюни. Просто накрывает иногда. Всех в разное время. Фили тогда идёт что-то писать, Бифур, Бофур и Бомбур свистульки свои лепят, как ненормальные. У меня вот ты есть. Со временем мы привыкнем, конечно. Глоину, наверное, труднее всех — у него жена и сын там остались. А он тут. Вроде, живой, а как будто умер. Тауриэль прикусила губу и крепко обняла мужа. Она разлуку с родными перенесла легко потому, что, по сути, никогда не была близка с ними. А у Кили где-то там, далеко на востоке, осталась мама. И у остальных было о ком печалиться, ведь, в отличие от неё, они не умирали, они просто пошли в поход. Родные продолжали ждать их, даже не зная, что конца этому походу не будет. Когда сошёл снег солнце ласково светило уже в два окошка с бычьими пузырями. Подросшая Хрюня убежала с круторогим красавцем-быком, а потом и всё их стадо ушло на север, следом за отступающим холодом. Однажды Кили с Тауриэль проснулись от оглушительного грохота и треска. Они выскочили на крыльцо, а потом, даже не переглянувшись, кинулись к реке. На ней начался ледоход. Длинные трещины рассекали недавно ровный покров, лёд ворочался, сталкивался, вставал на дыбы, обрушивался на ещё целый край и тонул в тёмной воде, чтобы тут же вынырнуть белым сахарным боком. — Как красиво! — прокричал Кили. «Как величественно», — подумала Тауриэль-гном, и Тауриэль-река с нею согласилась. Степь стремительно покрывалась травой. Ещё вчера до горизонта простиралось бурое месиво втоптанной в грязь прошлогодней стерни, а сегодня повсюду полезли тоненькие зелёные петельки, к вечеру развернувшиеся в частую щетинку. Трава прибавляла чуть ли не пол-ладони за сутки, и вскоре появились стада тех животных, о которых рассказывал Фили. Тауриэль увидела и лошадей, похожих на ослов, и ослов с рогами, как орочьи ятаганы, и свиней на овечьих ногах. Вдалеке гордо пронёс изящную голову, увенчанную молодыми, с просвечивающими кровяными сосудами рожками, огромный олень точь-в-точь, как любимец короля Трандуила. За ним, покачиваясь, как гружёные корабли, плыли беременные оленухи. Однажды утром Тауриэль показалось, что с юга надвигается лес. Она удивлённо обернулась к Кили, а тот прошептал: — Олофанты. Мохнатые олофанты идут. Они приближались очень быстро, шествуя широким клином по степи. Их хоботы на ходу вырывали пучки травы и отправляли в рот. Идущий на правом фланге олофант свернул и ступил на их неогороженный двор. Он возвышался над домом, как гора, и мог одним движением огромного загнутого бивня смести их жилище. Вместо этого гигант склонил мощную голову и, глядя умным чёрным глазом прямо в лицо Тауриэль, произнёс: «Здравствуй, незнакомка. Ты правильно пахнешь. Надолго к нам?» «Здравствуй. Ты очень красивый, — так же мысленно ответила опешившая нандиэ, но тут же спохватилась и представилась: — Я эльф, приплыла сюда из-за моря, чтобы выйти замуж за этого гнома, что стоит рядом. Я надеюсь, что останусь здесь навсегда». «Добро пожаловать, эльф. Скажи своему самцу, чтобы рот закрыл, а то муха залетит», — и он легонько дунул из гибкого хобота в лицо Кили, заставив того покачнуться. — Обещай мне, муж мой, — сказала Тауриэль, когда мохнатые олофанты, перейдя вброд реку, скрывались за глиняными холмами. — Обещай, что ни ты, ни твои родичи, и никто из твоего народа никогда не убьёт ни одного из этих созданий. — Убить такое чудо? Да ты что! Нет, никто из наших на такое не пойдёт. Они прекрасны! — Он сказал, что я правильно пахну и пригласил нас в его мир. — Они разумны? — поднял брови Кили. — Они, наверное, самые разумные существа на этой земле, — задумчиво ответила Тауриэль.