Обратно и дальше

Сигрид отложила перо и потёрла глаза. Под веки как будто песка насыпали, да не мелкого, озёрного, а речного, крупного и острого. В голове каша из цифр и замысловатых гномьих слов, а на столе ещё куча неразобранных счетов и договоров. Город Дейл не просто поднимался из руин — он рос как на дрожжах, прирастая улицами, домами, жителями почти всех рас и народностей. И потому постоянно требовал денег, денег и ещё раз денег. А взять их можно было только из той части Сокровища Горы, что досталась отцу после Битвы Пяти Армий, да с налогов, которые скудной струйкой вливались в казну с едва разворачивающихся ремесленников. Если бы Сигрид однажды не взялась проверять счета, подписываемые замотанным Бардом, никакого Дейла бы и не было. Люди, гномы и эльфы задушили бы новорожденное королевство завышенными ценами, выполненной только на бумаге работой, да гнилым лесом вместо просмолённых брёвен. Это пять лет назад, когда вместе пролитая кровь сплотила всех, всё было по-честному, а сейчас никто не хотел упустить выгоду. Значит, и владыке Дейла её надо соблюсти. А для этого проверить и пересчитать каждую бумажку, подсовываемую мастерами, торговцами и хозяевами артелей. Вот только настроение совсем не то, что нужно для плодотворной работы. Отец за завтраком опять завёл разговор о том, что в двадцать один год у некоторых уже по паре детишек на руках, а его старшая дочь вместо того, чтобы с парнями на площади плясать, все вечера сидит с толстыми книжками про приход-расход и прочие гномьи премудрости. И тут же напомнил, что мастер Зерд предложил кованые решётки для дворцового сада, да спросил, не дорого ли тот просит. А это значит, что надо разбирать целую тетрадь, исписанную угловатым кирдом, — спецификацию на эти самые решётки. Конечно, выяснится, что цена завышена как минимум втрое, или на двести процентов, как любят говорить гномы, но если доказать это мастеру Зерду, то в Дейле будут самые красивые и прочные садовые решётки на тысячу миль в округе. Да и цену удастся сбить на пятьдесят процентов минимум — гномы просто тают, когда с ними заговаривают на кхуздуле, а с людьми, понимающими их бухгалтерию, сразу становятся более покладистыми. Если бы не тот минимальный запас слов, которые Сигрид выучила, разговаривая с Фили, вряд ли бы ей удалось упросить седого мастера Нейна заниматься с ней языком и учетным делом. Зато теперь она может спокойно торговаться даже с самым заскорузлым кузнецом из Железных холмов. А гномы на самом деле вовсе не зловредные. Они хитрые, конечно, и прижимистые, и есть несколько тем, которых в разговоре с ними лучше не касаться, но в остальном они гораздо надёжнее сородичей-людей. По крайней мере, уже подписанный контракт им даже собственная смерть не помешает выполнить. С людьми сложнее — их приходится контролировать постоянно, и даже так не всегда удаётся получить то, о чём сладились. С эльфами у горожан дел меньше, и с ними обычно договаривается отец — они его уважают и не обманывают. Какие уж тут пляски-гулянки, когда столько дел, что единственная мечта — лечь и выспаться, наконец. А если удастся выспаться и младшая сестра утащит всё-таки на площадь — о чём там говорить с незнакомыми сыновьями купцов и ремесленников? О ценах на зерно и уголь? О сравнительной прочности и долговечности гондорских и железнохолмских лопат и топоров? Спасибо, ей этого дома хватает выше новенькой черепицы на крыше, да и узнавать, как отец твоего кавалера пытается нажиться за твой счёт, как-то не слишком весело. А такие случаи бывали, когда Сигрид ещё мечтала о собственной семье и пыталась отвечать на ухаживания. Или побеседовать с кавалером о звёздах, кострах и нравах жителей далёких земель? Но эти темы, как убедилась Сигрид, почему-то нагоняли на дейлцев невыразимую скуку, а у приезжих быстро превращались в восхваление собственных подвигов. Даже красавчик Тенгел, сын короля Рохана, приезжавший месяц назад с посольством свататься к принцессе новорожденного королевства, вызвал у Сигрид только досаду. Хотя поначалу сердце и ёкнуло. Уж больно мягкие пшеничные локоны походили на другие, запавшие в душу ещё пять лет назад. И усики, пробивающиеся над тонкой верхней губой, и редкие золотистые волоски на подбородке, обещавшие превратиться со временем в благородную волнистую бороду. Но, увы, разговаривать с принцем Рохана оказалось совсем не так замечательно, как с наследником Эребора. Тенгелу был интересен только он сам да воинские подвиги. Это Тильда ходила за ним хвостом и в рот заглядывала. В конце концов, младшую ему и сосватали с условием, что свадьба состоится через два года, когда невесте исполнится восемнадцать. Сигрид отняла ладони от лица и увидела стоявшую в дверях Тильду. Неодобрение, с каким она смотрела на старшую сестру, портило её красивое лицо. — Иди поешь, а то скоро совсем в сушёный гриб превратишься, — сказала она. — Обед давно прошёл, мы уже и поужинали, а тебя вечно не дозовёшься. Мне надоело разогревать всё по пятому разу — я тебе не кухарка! — Прости, Тильда, заработалась, — Сигрид оглядела заваленный бумагами стол. Спецификацию она разобрала и даже на раз пересчитала, но хорошо бы проверить, а сил нет. Действительно, надо что-нибудь съесть, но стряпня Тильды, да ещё пять раз разогретая, энтузиазма не вызывала, лучше перехватить молока с хлебом и сыром. — Давай я тебе помогу, — неуверенно предложила Тильда. Она не умела долго сердиться, да и сестру любила. — Только расскажи мне, что с чем складывать и от чего отнимать... Сигрид рассмеялась, подошла к младшей и обняла её. — Лучше не надо. Мне после твоих расчётов, боюсь, вообще концов будет не найти. От Тенгела писем не было? — перевела она разговор. Про жениха Тильда могла говорить часами, его частые не слишком грамотные письма заучивала наизусть, а к роханскому советнику, оставленному подготовить будущую королеву к управлению пока ещё чужим ей народом, относилась с почтительным благоговением. — Нет, — Тильда положила голову сестре на плечо, благо, ростом она почти догнала старшую. — Папа сказал, скоро прибудет посольство из Гондора, тебя сватать. Ты уж, пожалуйста, им не отказывай. Будем с тобой соседями, в гости ездить. Я же скучать буду, а от Эдораса до Минас-Тирита в пять раз ближе, чем до Дейла. — Отцу так не терпится от меня избавиться? — Сигрид отстранилась, известие о новых сватах огорчило её. — Или ему не терпится распрощаться с остатками казны и снова возить бочки из Лихолесья в Эсгарот? — Ты что! — в глазах Тильды блеснули слёзы. — Папа тебя любит. Он не хочет, чтобы ты загубила свою жизнь над бумажками. Поэтому он уже почти договорился с мастером Нейном, чтобы тот Баина обучил этой вот премудрости, — она кивнула на заваленный бумагами стол. Потом помолчала и добавила: — Он не вернётся. Говорили же, что они все погибли... — Кто не вернётся? — Сигрид попыталась сделать вид, что не поняла слов сестры, но сердце сжалось от привычной уже боли. — Твой гном. Ты не думай, никто не знает, кроме меня, что ты в гнома влюбилась. Я просто видела вас несколько раз, когда вы на горе сидели и болтали, а ты смеялась. Ты больше ни с кем так не смеялась. — Ни в кого я не влюбилась, — Сигрид попыталась сказать это как можно ровнее, и, кажется, у неё даже получилось. — И Фили жив. Они все живы, просто уплыли на Запад. Скоро вернутся. — Может, и жив. Только почему тогда Эребором правит Дайн, а не Фили или его дядя, раз они живы? — Дайн Второй — король Железных холмов и наместник Эребора. Вот пока под Гору не вернётся настоящий король, он и правит. — Ну, тебе видней, ты у нас знаток гномов, — улыбнулась Тильда, стараясь приободрить сестру. — Пойду я и правда перекушу, — Сигрид улыбнулась в ответ. Она никогда не думала, что щемящее чувство, с которым она вспоминала Фили, могло быть этой самой любовью. И тогда становилось понятным, почему ей были неинтересны все людские принцы, наместники, купцы и ремесленники. Просто потому, что ей не повезло влюбиться в гнома. Слова младшей сестры, такой юной, но не по годам мудрой, расставили по местам и выматывающую тоску, и странные солнечные сны, и даже, наверное, её и впрямь нездоровый интерес к гномьему народу, их древней культуре и непростой истории. Сигрид спустилась в кухню, зажгла свечи, достала кружку и кувшин с молоком, заботливо сохраняемый сестрой в железном гномьем ящике с двойными стенками, между которыми помещался лёд. От двери донёсся вздох, и она перевела взгляд, думая, что это отец или Баин. Но посетитель оказался гораздо ниже ростом и с очень широкими плечами. Девушка замерла, не в силах оторвать взгляда от отблеска свечи на качающихся серебряных зажимах, одинаковых на усах и толстых косах. Золотистых косах, цвета спелой пшеницы. — Сигрид, у тебя молоко льётся, — и голос тот же, чуть выше, чем у солидных гномьих мастеров, с еле заметной забавной картавинкой, проявлявшейся только, когда Фили волновался. Она медленно поставила кувшин на стол и метнулась к двери. Позади что-то упало и покатилось по полу, полилась струйка молока, тоненько зажурчала. Сигрид вцепилась в широченные гномьи плечи, наклонилась, пытаясь поймать взгляд светлых глаз, а потом и вовсе опустилась на колени, чтобы без помех рассмотреть знакомые, не забытые за все годы и сотни раз виденные во сне черты. — Ну, чего ты, не плачь, — тёплая ладонь легла на затылок и притянула её мокрое лицо к расшитой тонкими кожаными ремешками рубахе. Пряжка от бесчисленной гномьей амуниции врезалась в щёку, но эти ощущения были такими правильными, что Сигрид только сильнее прижалась, как будто стараясь навсегда отпечатать на лице след от этой пряжки. — Я вернулся. Я же обещал, что вернусь, а гномы всегда держат обещания, помнишь, я рассказывал. И бусы я тебе привёз, не плачь... — Я не буду, — Сигрид тихонько всхлипнула. — Я знала, что ты вернёшься. Не можешь не вернуться. Ведь гномы всегда держат обещания... — А я сначала Тильду за тебя принял, вы стали так похожи, — в его голосе проскользнула улыбка, и девушка тоже улыбнулась, чувствуя губами, как движутся от его дыхания тонкие кожаные ремешки вышивки. — Она на меня за что-то сердится. Ты не знаешь, за что? А может, она просто гномов не любит. Отправила меня в кухню. Я думал, посмеяться решила. Подхожу, гляжу, тут какая-то тощая эльфийка молоко наливает. Тебе надо поесть, ты такая худенькая. А у тебя больше молока не осталось? А то я пять лет его не пил... — Осталось, конечно, осталось, — Сигрид вскочила, метнулась к столу, хватаясь за тряпку. Когда через полчаса разыскивавший старшую дочь Бард заглянул в кухню, он увидел довольно странную картину. Сигрид, подперев кулаком щёку и мечтательно улыбаясь, глядела на сидящего напротив неё светловолосого молодого гнома. А тот, болтая под столом короткими ногами, что-то ей увлечённо рассказывал, успевая подцеплять куском сыра творог из стоящей перед ним миски и запивая это всё молоком из самой большой кружки, которой никто раньше не пользовался из-за её неподъёмного веса. Гномы и раньше бывали на его кухне, в основном мальчишки-посыльные. И мастера Нейна несколько раз привечали, не на кухне, конечно, так что странность таилась не в госте. Непривычной была мечтательная улыбка, с которой Сигрид глядела на этого подгорного жителя. Да и лицо его, обрамлённое светлыми слегка вьющимися волосами и бородой, показалось смутно знакомым. Впрочем, кем бы ни был этот неизвестный гном, раз он заставляет улыбаться его чересчур серьёзную старшую дочь, пусть хоть весь творог в Дейле съест.

***

*** Солнце жидкой карамелью заливало южный склон Эребора. Со стороны игрушечных домиков строящегося города раздавался звон топоров и еле слышный гул людских и гномьих голосов. Вдалеке в озёрных испарениях как будто висел над водой призрачный Эсгарот с тонкими башенками и высокими узкими крышами. В ажурной сосновой тени сильно пахло смолой, хвоей, притаившимися где-то невдалеке грибами, а ещё копчёной рыбой и свежим хлебом, разложенными на вышитом рыбками полотенце. — У этого Зерда, надо сказать, довольно сволочной характер. Ему твердят, что Сигрид, дочь Барда, никому не объегорить, что ты на кхуздуле и читать, и говорить можешь, и с арифметикой у тебя полный порядок. А он не верит — не может, говорит, такого быть, чтобы люди с гномами сравнялись. Вот увидите — она за мои чугунные розы тройную цену заплатит и ещё благодарить будет. Про розы он, кстати, не соврал, кузнец он знатный. Может тысячу цветков выковать, и каждый на свой манер. И все будут, как живые, даже с капельками росы на лепестках. А потом до того разошёлся, что поклялся, что если ты докажешь, где в его расчётах приписки, он всю работу за половинную цену сделает. Я этого Зерда ещё с Синих Гор помню, его частенько так на спор разводили. Уж больно у него гонору много. — А и докажу, — улыбнулась в ответ Сигрид. — Я его расчёты как раз перед твоим приходом проверила, там и правда на двести процентов завышено. — Вот он завтра придёт, ты ему и припомни, что он обещал всё за полцены сделать. — Да нет, зачем же. Хорошая работа должна и оплачиваться сполна. — Хвастовство тоже цену имеет, — нахмурился Фили. — Ему знающие гномы говорили, а он не слушал. Если сам про половинную стоимость не скажет — обязательно напомни. За одно только я ему благодарен. Мне в их разговоре удалось узнать и то, что ты до сих пор в городе, и что не замужем, и даже, что живёте вы пока не в строящемся дворце, а во временном доме. Они с Сигрид сидели прямо на нагретых августовским солнцем камнях, заляпанных разноцветными пятнами лишайника, жёлтыми, рыжими, серебряными. Мимо них, а частенько прямо по ним сновали по своим делам большие чёрные удивительно важные муравьи. Они потихоньку перетаскивали в свой спрятанный где-то под камнями муравейник мелкие кусочки рыбы и хлебные крошки. — Я вообще-то обычно не такой болтливый. Это Кили у нас за двоих треплется. Но с тобой у меня почему-то язык развязывается, — Фили открыто улыбнулся, и Сигрид не смогла сдержать ответной улыбки. — Я всё время мысленно тебе всё рассказывал, все пять лет. Сначала письма писал и отправлял. Ты получала? — Сигрид кивнула, и Фили продолжил: — Потом, когда понял, что письма больше не придут, пытался перестать писать, но не получилось. Иногда такая тоска брала, что я хватал ближайших клочок бумаги или бересты и начинал строчить. Глупо, да? Я описывал тебе наши приключения, привирал немного, смешных подробностей добавлял. Как будто рассказываю тебе всё это, сидя вот так на камнях Эребора над полотенцем с хлебом и сыром. — А получилось с рыбой, — Сигрид ловила каждое слово Фили и удивлялась, как же она жила без его голоса столько лет? — Нет, получилось, что я сижу тут, треплю языком, а ничего путного и не рассказал. У меня все мысли из головы вылетели, ничего не вспоминается. Я тебе лучше эти письма почитать дам. Я их все привёз зачем-то, хотя думал, что ты давно замужем и забыла меня. Я уеду, а тебе чтения, наверное, на всю зиму хватит — там приличная пачка, штук тридцать. — Как уедешь? — удивилась Сигрид. — Ты же вот, здесь. Ты теперь королем будешь? А Торин как же? — Не буду. И он не будет. Я отречение привёз. Дайн теперь — Король-Под-Горой. Завтра коронация, — помрачнел Фили. — А... почему? Или это тайна? Если нельзя рассказывать, то не надо. Прости, что спросила. — Да нет, насчет того, чтобы никому не говорить, речи не было, — гном задумчиво очертил пальцем кляксу рыжего лишайника. — Мы не должны больше здесь появляться. В смысле, все мы, тринадцать, и не только в Эреборе, а вообще в Средиземье. Ещё в Серых Гаванях у наших была возможность повернуть назад, остаться. И Кирдан на что-то такое намекал, но эльфа разве поймёшь. Совсем уйти должны были только мы с Кили и дядя. И унести Аркенстон. Понимаешь, это какая-то валарская магия, я не очень хорошо понимаю, но, вроде как, мы трое уже не совсем живы. Сигрид испуганно охнула и схватила Фили за руку. Нормальная рука, жёсткая, горячая, как и положено гному. — Да нет, я не умертвие. Там какие-то заморочки насчет этого камня. Будто бы он не для этой земли создавался, и в нём свет, который не принадлежит этому миру. А мы, все трое, должны были умереть тогда, после Битвы, и умерли бы, если бы нас этот свет не вытянул. И теперь мы должны отсюда уйти туда и камень с собой унести. Мы и унесли. Дошли до Гаваней, Кирдан что-то про предопределение и путь назад наплёл, его Глоин послал на кхуздуле. А эльф, дылда бородатая, ухмыльнулся и рукой так приглашающее на сходни: мол, вы сами свой путь выбрали. Ну, мы пошли, а ребята за нами. А когда в Аман приплыли, нам и сказали — всё. Отплавались. С Запада на Восток дорога только для эльфов открыта, а смертным путь назад заказан. — А как же ты сюда попал? — Сигрид ещё больше распахнула серо-зелёные, как лесное озеро, глаза, и для верности накрыла ладонь Фили и второй рукой, заключив её между своими. — Прилетел. Не веришь? И никто не верит. Вот и валар не подумали, что не только они магичить могут. Да и не магия это по большому счёту, а механика. Только мы стараемся днём не летать, чтобы разговоров по Средиземью не ходило, а то бы я тебя покатал. Ты не замёрзла? У тебя руки прохладные. — Нет, конечно, такая жара. Ты просто забыл, что у людей температура тела немного ниже, чем у вас, гномов. — И правда, забыл, — потом немного помолчал и чуть изменившимся голосом добавил: — Отпусти мою руку, пожалуйста, а то мне в голову всякие мысли приходят... неподобающие. Сигрид вместо того, чтобы выполнить просьбу, переплела пальцы одной руки с его короткими жёсткими пальцами, а второй повела вверх по рукаву синей холщовой рубашки, натянувшейся на закаменевших мускулах. Сигрид и Фили наклонились друг к другу одновременно и вместо того, чтобы встретиться губами, легонько стукнулись лбами. Фили первым сообразил, как лучше, и, слегка приподняв голову, осторожно поцеловал человеческую девушку. А потом они целовались уже смело, неистово, жадно. Рыба с хлебом и полотенцем улетела куда-то под камень на радость муравьям, и между человеком и гномом было невозможно поместить даже сосновую хвоинку, так тесно они прижались друг к другу. — Подожди, постой, — задыхаясь, прошептал Фили. — Это неправильно, так нельзя. Сигрид поглядела на него потемневшими глазами и чуть отодвинулась, не убирая, впрочем, вцепившиеся в его плечи руки. Она была потрясающе прекрасна с ярким румянцем на нежных щеках, с удивлённо выгнутыми чёрными бровями и русыми волнами волос, размётанных по плечам. «И когда только успел её расплести?» — как-то отстранённо удивился Фили. — А как правильно? — Голос у неё стал чуть ниже, и гном понял, что очень вовремя остановился — ещё минута, и было бы уже поздно. — Я не знаю. Я вообще не должен был к тебе приходить, — разум возвращался медленно, как-то рывками, и мысли скакали бешеными зайцами одновременно в разные стороны. — Меня же как будто нет, а ты должна жить, выйти замуж и всё такое. — Я не пойду замуж, — Сигрид мотнула головой, и сквозь занавес её волос плеснули зайчики от далёкого озера. — Я уже всем женихам отказала, вряд ли ещё кто найдётся. — Отказала? — удивился Фили. — Почему? — Потому что ни один из них не был тобою, — просто сказала девушка. Фили задумался, переваривая услышанное. Чтобы Сигрид никуда не исчезла, пока он ненадолго выпал из мира, гном обхватил её двумя руками за талию и положил голову ей на плечо, уткнувшись носом в нежную шею. Думалось так из рук вон плохо, отчаянно хотелось одновременно молока, мёда, которыми пахла мягкая белая кожа, лизнуть эту кожу и продолжить то, чем они только что занимались. Ничего из всего перечисленного он позволить себе не мог, поэтому оставалось только размышлять над её словами. — А за меня бы ты замуж пошла? — результат раздумий был бы совершенно предсказуем, если бы они оба принадлежали к одному народу, но Фили решил рискнуть. Спрос ведь в лоб не бьёт. Да и лоб у него крепкий. — Пошла бы, — дрогнуло её тонкое горло. — Но я же гном, — на всякий случай уточнил Фили. — А я человек, — хихикнула Сигрид, и смешок щекотно прокатился по его прижатому носу. Фили решительно отстранился и вскочил с камня. — Пошли. — Куда? — Она удивлённо подняла на него глаза. — К твоему отцу, — быстро, чтобы не дать времени передумать ни себе, ни ей, ответил Фили. — Я попрошу у него твоей руки. В её глазах светлой волной плеснула такая радость, что у гнома сердце едва не выпрыгнуло из груди. Сигрид попыталась собрать растрепавшиеся волосы, и Фили вытащил свой гребень и попросил разрешить ему самому расчесать их. А потом осторожно проводил костяными зубцами по русым прядям и удивлялся, насколько они мягкие и тонкие. Как можно вообще иметь такие мягкие волосы, они же должны рваться от любого неловкого движения? Как можно иметь такую нежную кожу и не ранить её поминутно об этот угловатый мир? Короткие ловкие пальцы быстро и точно перебирали длинные локоны, а потом уложили их точно так же, как было до того, как их головы качнулись навстречу друг другу. И шпильки он все нашёл, перемешанные с хвоей, — он всё-таки гном, а не гоблинова набедренная повязка, железо-то он чует. Бард выслушал речь Фили, безукоризненно вежливую и выстроенную по самым строгим канонам гномьего этикета, и отказал. Прямо, так же вежливо, но непреклонно. Фили ничего не оставалось, как откланяться и выйти за дверь, а у Сигрид от возмущения даже слёзы к глазам подступили. — Папа, но почему? — едва не закричала она, стоило закрыться двери за гномом. — Ведь я люблю его! Его, а не этого роханского принца или гондорского наместника. И он меня любит, я это знаю. — Будь он человеком, дочка, я бы только порадовался за вас и закатил бы свадьбу на весь Дейл. Но он гном, Сигрид, — отец горестно качнул головой. — Он гном, и этим всё сказано. — Да что сказано, папа? То, что он ниже меня, так это меня не волнует, уж поверь... — Я не о росте. Присядь, не мечись, — Бард опустился на широкую лавку и похлопал рукой рядом с собой. Сигрид села, отец обнял её, а она уткнулась ему в плечо и всхлипнула. — Начать с того, что неизвестно, могут ли быть в таком союзе дети. Ходят слухи, что есть полугномы, но это могут быть только сплетни. Ты готова отказаться от радости материнства ради того, чтобы быть рядом с ним? — Готова, — Сигрид решительно кивнула. — А ты знаешь, сколько живут гномы? В три раза дольше людей. Что наша жизнь — миг, и отгорела. И ладно если бы как у гномов, которые под три сотни лет ещё могучие и ловкие. У тебя через двадцать лет лицо покроется морщинами, кожа потеряет упругость. А он в свои сто с небольшим ещё будет считаться молодым. Нужна ты ему будешь такая? — Не знаю. Мне всё равно, — прошептала Сигрид. — Иди в свою комнату, посиди и подумай, — Бард поцеловал дочь в лоб и встал. — Если у тебя появятся какие-то возражения, завтра мне их и выскажешь. Спокойной ночи.