Яблоня и вяз

честность.

      Ноябрь проносится мгновенно наравне с истошными ветрами — листва облетает быстро, едва успев покрасоваться перед серо-пепельным городом, и скоро от нее остаются лишь увядающие воспоминания в темных кучках на обочинах. Шелест разрывается ветром и разносится по дальним закоулкам, застывая в каждой щели. Резко холодает, и люди ходят с поднятыми воротниками, ежась и переминаясь с ноги на ногу на перекрестках. Кто-то уже накидывает на плечи зимние куртки.       А потом внезапно выпадает снег. Он обрушивается сплошным заслоном, всего за одну ночь превращая унылые улицы в волшебные тропы. Первые следы на робком покрове, заиндевевшие ветви деревьев, склонившиеся с непривычки, посеребренные повороты автомобильных трасс — мир превратился в послеосеннее забвение. Дима, вышедший в привычной толстовке, захватывает ртом леденяще свежий воздух, содрогается, но обратно не спешит; желание курить отпадает, он зачарованно смотрит по сторонам.       Зима — особенное время. Для кого-то Новый Год, многочисленные елки, красивые подарки. А вот Волков вспоминает не то, что должен; он вспоминает алый на белом, вздрагивает и часто моргает, рассеивая нежелаемые видения. Он оглядывается. Двор укрыт тонкой пушистой пленкой; ожидавшие вожака двое парней и рыженькая девушка с колечком в носу сразу встают с очищенной детской карусели, готовясь принимать участие в любой задумке. Им тоже нечего делать. Воскресенье, чего уж.       Неделю Артура мотало по родителям, и вот теперь все немного устаканилось. Дима приходил к нему на каждой перемене и пропускал некоторые уроки, пока учитель вообще не воспротивился. Скорее всего, к какому-то моменту до него дошло, что Дима говорил серьезно, и уже к началу декабря он выглядел получше, чем в ноябре. И все же что-то не так. Дима нутром чувствует, хоть и не может объяснить.       «Люди не бывают неправильными», как сказал Артур (Андреевич). Однако, хотя он говорил совершенно искренне, от сердца, словно сам себя от того ограждал. Недосказанность, которую Дима ощущает, но не способен раскусить. Застрявшее между идеальными строчками кособокое тихое «но». Стеклянность светло-зеленых глаз и иллюзия собственной открытости. Волков встряхивается, возвращаясь к начальному.       «Со мной все так, — думает Дима, глядя, как к девчонке подбивает клинья шустрый узкоплечий Санька. — И с ними тоже. Просто не все в мире друг другу подходят». Понимая это, он все еще слабо представляет, что делать. Как бы то ни было, к стае он привык. Это такая же неотъемлемая часть настоящего, как периодическое посещение уроков, статус старшеклассника и встопорщенный внешний вид, драки в подворотнях, горький привкус сигарет и ржавые скрипучие карусели за домом. Вокруг Димы — настоящее, но он и не жил другим временем. Прошлое не изменить, оглядываться бесполезно. Будущее беспросветно и пусто: не знаешь, куда ступить, где твердая почва, но разве знать надо? Дима просто идет, не вертя головой по сторонам, не имея определенной цели, но упрямо, упорно и с завидной стойкостью. Стойкость — единственное свое качество, которое он может назвать.       Так что делать со стаей? Что ему вообще делать? Дима всерьез озадачен: ему и в голову раньше не приходило задумываться над причинами и последствиями своих поступков. Он просто делал то, что считал нужным, чего хотел. Своевольный, неприручимый зверь, следующий инстинктам, но все пропускающий через себя. А теперь он невольно оглядывался, искал ответы, пытался что-то сопоставить. Волков думает, что его ждет, но именно сейчас ничего не представляется.       И правда, куда он пойдет? Он — воспитанник свихнувшегося сектанта-насильника и его религиозной наложницы. Толком не учился, репутация то ли как у дурного и непослушного подростка, то ли как у сурового и жесткого, хоть и справедливого в чем-то вожака. Ни одно, ни другое не приведет его ни к чему конкретному. Работать Дима умеет и может, но работа — не то, что его тревожит. Если постараться, можно найти, даже с малым образованием, и любого вида труда Дима не чурается. Вопрос только — зачем.       Глупо, должно быть, что он не желает проживать свою жизнь так же, как остальные взрослые. Работать ради денег, спать ради отдыха, заводить семью ради сомнительного блага не выделяться из толпы. Рожать детей, чтобы потом они чувствовали себя несчастными, взбираться наверх по чужим головам, чтобы все равно соскальзывать вниз, не разгибаться, чтобы к старости ненавидеть себя и весь мир заодно. Будто бы такое существование задушит Диму еще теснее, чем нынешняя постоянная опустошенность; он не может представить себя в любой из картинок.       Есть ли что-то, что может ему подойти? Чему может подойти он? Что-то... достойное?       Решать свою жизнь в восемнадцать — это так нелепо. Но с такой же неловкостью делаешь выбор и в двадцать четыре, и в тридцать семь, и в шестьдесят. Опыта никогда не бывает достаточно, чтобы что-то решить. Не стоит тогда и метаться.       Чем маяться в воскресенье? Рыжая девчонка — Катька — строит Диме глазки, рассчитывая на большее, а Дима не может вспомнить, как это, когда подобные наштукатуренные ненастоящие образы его привлекали. Девушки часто клеились к нему, а он не сильно отшивал — гормоны, сила молодости, все дела. Хотелось секса, а девушки и не были против. Никаких обязательств. Теперь Дима ловит себя на неком сомнении, но не распознает его природу. Ну не может же ему быть стыдно за такое отношение, верно?       — Кать, — сухо произносит Волков, аккуратно, но уверенно отстраняя липнущую девчонку от себя, — «береги честь смолоду», знаешь такое выражение?       Катя, чья «честь» утратила свое значение еще лет в двенадцать, кривит бровки и складывает в усмешке губки. У нее колечко пирсинга в нижней губе, и Дима вспоминает, что у него тоже губа проколота — но серьги он носит лишь в ушах, и то пару колечек на ободке левого.       — Ты такой умный, — жеманно вздыхает девчонка. — Не чета этим придуркам...       — Сама будто умнее! — ржет Санька. — Ты б и в школу не таскалась, если б отчим не драл за прогулы!       — Ебальник завали, — огрызается Катька, задетая за живое.       — Завали, — подтверждает Дима, бросая на койота предостерегающий взгляд. Катька, конечно, возомнит, что это он из симпатии вступился, но на деле ему просто становится мерзко. Во-первых, она все-таки девушка, более уязвимое создание. Во-вторых, тема родни — не то, о чем приятно слушать подколы.       — Кстати, — Санька не обиделся, а вот желание послать вожака сдержал из нежелания от этого последствий, — Волчара, ты Рыжего давно видел? Он все петушился тут, порыкивал.       «Если Рыжий опять скатится в запой, я разобью ему морду», — думает Дима недовольно. За этой псиной водилась нехорошая привычка, а выкарабкивался сам и ходил потом бодренький, но высушенный до кромки мышц. Жалкое существо.       — Культурный, — протягивает Катька. — Все эти уроды только и могут материться. А ты умные слова говоришь. Выражаешься так красиво.       — Да-да, а у тебя юбка красивой длины, — язвит Дима. Это девушка воспринимает как констатацию факта, а не как оскорбление, так что лукаво дергает плечиком под теплой зимней курткой.       — Нравится? Может, хочешь большего? — Она почти дышит ему в ухо. От близости кого-то передергивает, и Дима снова отстраняет ее, еще увереннее, чем в предыдущий раз.       — Не хочу, — жестко говорит он, уже не усмехаясь.       В первый снежный день не происходит ничего, что он мог бы запомнить. Большинство дней так и проходят, но неожиданно Дима понимает: а ведь нет. С тех пор, как он начал ходить помогать в началке, что-то да стало отчетливо откладываться в памяти. Не как слова и строчки из книг и учебников, а цветными иллюстрациями. Ежедневные проблемы и радости детей, ускользающая из внимания будничная улыбка Артура... Что он сейчас делает? Чем он занимается на выходных, когда нет работы?       Это странно. Их ничего не связывает, кроме обещания Макеева выгородить перед школой и согласия Димы помогать в учебное время. Формально Волков — просто сложный ученик, который вынужден таскаться к второклашкам, чтобы его не выгнали взашей. Как бы Артур ни говорил, мол, «давай подружимся», вряд ли это возможно. Диме и не нужны друзья. Он вполне себе справляется сам, значит, прекрасно может обойтись без кого-либо под боком.       Волки всегда одиноки.       Секунду спустя Дима осознает, что уже включил телефон и набрал номер преподавателя.       — Да? Дима? — он берет спустя пару гудков. Голос звучит бархатистой хрипотцой, какой Волков у него еще не слышал; чуть сиплый, и из этого можно сделать довольно простой вывод.       — Вы спали? — Юноша отмахивается от приятелей и в одиночестве бредет вдоль дома, вдоль глухих зрячих окон, поворачивает за угол, к каменной лесенке к другому двору. Ступени заиндевели, и если днем будет тепло, скоро они покроются льдом. Начнется период травм, переломов, ушибов и непрекращаемого мата. Сколько Дима эту лесенку помнил, дворники всегда игнорировали ее существование, и песок с солью на нее не посыпался.       — Да... Который час? — Даже при не самой идеальной связи слышен шорох: в сторону наверняка сдвигается одеяло, дыхание на том конце прерывается подавляемым зевком. — Девять...       — Не хотел вас будить.       — Ничего страшного. Я примерно в это время встаю. — Еще один подавляемый зевок. Учитель встряхивается, вздыхает, охает, видимо, потягиваясь, и его тон кажется уже не таким сиплым, пободрее: — В воскресенье нет работы, видишь. Только и остается спать. Непривычно, что ты звонишь; что-то случилось?       — ...нет. — Дима и сам понятия не имеет, зачем позвонил, но раз уж так вышло, он не станет прерываться. — Вы видели снег?       — Снег? — удивляется Артур. — Ну-ка... — Он, кажется, встает. Минуту слышны только шаги или остаточные позевывания, затем звук отодвигающейся занавески. — Ничего себе. И правда, зима! Неплохой вид.       — Что у вас из окон видно?       — Ничего особенного, просто тихий дворик. Но здесь много деревьев. Сейчас они все белые и искрятся. — Судя по тону, учитель улыбается. — Действительно, чудесно.       Дима поднимает голову. Рядом склоняют ветви стройные рябины, еще не лишившиеся всей листвы, но оттого более прекрасные — тонкие ребристые листочки расчерчены белыми узорами, припорошены, черенки похрустывают: все замерло, застыло, не в силах оторваться и опасть.       — Завтра, — он спускается по лестнице, не оглядываясь на силуэты шакалов за спинами, — я приду к вам. К началке. Есть, что делать?       — Найдем, — с мгновенным промедлением отзывается Макеев. — Приходи. Я... и ребята будем тебя ждать.       Первый осенний снег похрустывает под ногами. Если раньше Дима запоминал события каждое отдельно, со всеми деталями и протяженностью, то сейчас его жизнь словно начала ускоряться, наполненная больше, чем он привык, и куда более пестрая, чем он ожидал. Кадры склеиваются в вереницу образов, день за днем что-то приносит. Степенное и размеренное течение превращается в плаванье дельфина — прыжок из воды к воздуху и обратно. И в моменты, когда над головой раскрывается широкими объятиями небо, Дима узнает в нем определенного человека — единое дыхание в бесконечном удушении темного океана.       Стая его не интересует. Ему скучно и до одури тоскливо, но нужно нести ответственность за то, что создаешь, и Дима присматривает за ними, пока они по кругу передают ледяную банку дешевого энергетика, пока Катька, памятуя, что следующий по очереди Волков, демонстративно проводит кончиком языка по краю, якобы дразня — а Дима передает банку следующему, не отпивая, и Катька кривится. Время снова замедляется, услужливо подставляя все мелочи, пустые декорации утреннего города на фоне серого неба в облаках. Начинается снег, прикрывая получасовые следы, и опять мир кутается в приближающуюся зиму, как в пушистую шаль кутается старушка в квартире с отключенными батареями.       Дима весь день шатается с ребятами — присоединяется кто-то, лукавая Катька уходит домой, появляются другие. Они все одинаковые — не на лица, а на жизни, и Волкову не удается видеть в каждом личность. Личность-то есть, но дремлет слишком глубоко. Будни вытесняют свою изнанку, никому не хочется думать и чувствовать, только веселиться и наслаждаться тем, что есть, но у них нет ничего. Боль хорошо горит. Все здесь не от счастливой жизни, а потому можно себя до пепла доводить, чтобы было из чего лепить снежки.       Дима выражается не так, как они: он много читает, значительную часть дня он проводит в компании взрослого человека, учителя, выражающегося не подростковым жаргоном, и оттого собственная речь плавно переходит к более вежливым фразам. Дима выглядит, как они, но внешность никогда не была мерилом. Дима думает не так, как они, и эта пропасть становится все больше и глубже.       Ему не достаточно просто настоящего. Ему нужно все время, от прошлого до будущего, ему нужна полноценность, которую когда-то он сам же из себя вытеснил. Нельзя дышать одним временем из трех, или это окупится. Диме нечем платить судьбе, если он влезет в долг. Идти надо осознанно, и потому он замирает в растерянности: не знает как.       Чему же он может подойти?..       Он, наверно, хочет сейчас увидеть... Нет. Дима обрезает ленту мыслей на этом слове и дальше только окунается в шуршащую пустоту; мягкое сияние первых холодов убаюкивает, и невольно вспоминается мама. Но о ней он тоже не хочет думать. Призракам нет места нигде, пусть и остается призраком.       Ворох привидений преследует его и следующим утром. Дима выбирается из кровати с тяжелой, как всегда, головой, тихо пробирается на кухню — в шесть утра здесь мачеха еще не хлопочет, так что есть шанс что-то ухватить. Он вытаскивает упакованный сэндвич — небось, для отца, но ему как-то плевать — и быстро одевается, бреется, чистит зубы, приводя себя в порядок. Расчесывает спутанные волосы, неожиданно ловя себя на мысли, что можно и укоротить. Или хотя бы подвязывать. В прихожей выискивает в коробочке мачехи максимально чистую и неиспользованную резинку, натягивает на запястье и продолжает одеваться.       Все как обычно. Во дворах безлюдно, город посапывает, изредка чихая ветром и разгоняя белоснежную пыльцу на перилах. Дворники, едва собирающиеся выходить на ежедневную службу, ворчат о надвигающейся зиме; Дима перепрыгивает неразметенный сугроб и уже видит очертания школы — он пришел слишком рано. Уроки в восемь тридцать, а сейчас едва ли семь. Впрочем, везде лучше, чем дома.       В крыле начальной школы пусто, разносится эхо от шагов; пол, вымытый со вчерашнего дня, поблескивает, окна начищены, хотя их рамы уже покрыло морозом. Дима останавливается и смотрит во двор. Не так уж холодно снаружи, должно быть, хорошо снег лепится.       Кабинет второго класса открыт: Волков с удивлением обнаруживает, что внутри кто-то есть, стучит в створку, заглядывая внутрь помещения. Артур Андреевич сидит за столом, раскладывает тетради, поднимает взгляд.       — Доброе утро, — приветствует он.       — Здрасьте. — Дима входит уже как к себе в обитель: уверенно и с полным чувством дозволенности. — Вы недавно пришли? — Отвечая на замешательство учителя, он касается указательным пальцем своей правой брови: — Очки у дужек запотели.       — Ха-а, ты так внимателен к деталям, — хмыкает Макеев. — Недавно, да. Еще не успел все разобрать. Кстати... у тебя есть зимняя одежда?       Учитель смотрит на его легкую осеннюю куртку, и Волков отмахивается.       — Потом надену.       На кожу давит необходимость что-то сказать о вчерашнем, и Дима поддается, скрывая за напускной раскрепощенностью настороженность:       — Ничего, что я звонил?       Все-таки... он ничего не знает об этом человеке. Да и если спросит, вряд ли получит ответ. Артур только улыбнется вновь, как он всегда делает, и улизнет от прямого ответа. Четвертый почти месяц они регулярно видятся, а Волков так и не приблизился ни на шаг к разгадке; учитель все такой же ящик-сейф в симпатично разрисованной обертке. Он не койот, не собака и не волк. Он лис. С хитроватым прищуром и бархатистыми манерами, и чутьем на любые перемены. Лис, которого к себе подпускает волк.       — Нет, конечно, — как и ожидалось, Артур безоблачно улыбается. — Звони в любое время. К тому же... Мне было приятно. Ты прямо стал вестником зимы!       Дима слушает внимательно, не упуская ни ноты, и на подозрениях строит догадки, наблюдает, как мужчина за столом чуть приоткрывает рот, поводит сухими губами, не договаривая до конца. У него четкая дикция, внятная речь, но Дима улавливает заминки между словами — настолько тонкие и краткие, что могут показаться миражом, выпорхнуть из пальцев. Только вот все это — правда. Дима доверяет своему чутью. Либо он так притерся к Артуру, что начал разбирать его уже почти настоящие интонации, то ли слишком много воображает — но у Димы фантазия не особо живая.       «Буду ли я понимать его лучше, если проведу с ним больше времени?» — думает юноша, а потом вспоминает: он в выпускном классе. Все, что ему осталось, это последние полгода в школьных стенах, а затем они выплюнут его, как использованную жвачку. Артур же останется здесь, останется хранителем хрупких детских душ, их советчиком и наставником. Одни классы сменят другие, о Диме и не вспомнят больше. В его помощи Артур перестанет нуждаться, и все будет как прежде, как до него.       Пробирается по позвонкам, будто по лесенке, озноб, и Дима сжимает в кармане куртки пальцы в кулак. Все исчезают, это естественный ход вещей. Как когда-то мать, друзья и счастливые будни стали призраками для Димы, так он сам станет призраком для Артура. Ничего не значащим воспоминанием о том, кто когда-то был обязан ему всем.       — Что-то не так? — зовет учитель, даже приподнимается, щурится за стеклами очков, точно не доверяя даже им. — Ты в лице изменился...       — Мелочи, — ворчит Дима, отворачиваясь и мимо Макеева проходя к окну. Внутренний двор и тонны сугробов. Он опирается на леденющий подоконник костяшками пальцев и ждет, что захочется курить, но это желание так и не приходит.       — Даже если мелочи, — серьезно и тихо говорит за его спиной учитель, — я выслушаю.       «Можешь мне доверять», — без слов добавляет он. Это Дима и сам знает. Из всех людей в их лживом многообразии он не нашел бы никого, кто заслуживает доверия больше, чем этот мужчина, подуставший, чем-то непререкаемо измученный, но добрый и внимательный к другим. Он, конечно, выслушает. И даст совет. Однако...       Стоп. Даже если Дима никогда ни с кем не делился тем, что чувствует, почему бы не попробовать сейчас? Это может быть только Артур, никто иной.       — Я не представляю, что делать со стаей, — хрипловато вздыхает он. Внутри царапается непривычная неуверенность, собственный язык кажется закостеневшим и неумелым. Надо как-то выражаться, но и впрямь трудно. Он прокашливается.       — Стаей? — мягко подталкивает его учитель.       Дима разворачивается к нему лицом, все еще опираясь на подоконник.       — Компания пацанов с района, — поясняет он неторопливо. — Мы просто шатаемся по улицам. И на стрелки. Вроде как... типа своих законов. Иногда деремся с другими, иногда только говорим. Я их так назвал, потому что меня кличут «вожаком». Рыжий — вы его видели — настоящий основатель.       — Почему тогда вожак ты? — Учитель встает, обходит стол и опирается на его бок, чтобы быть напротив юноши. Между ними — говорящий безмолвием метр расстояния, не коснуться, не задеть, но можно услышать.       — Хер пойми. Ну... Говорили, у меня аура такая. Я их притягиваю, шакалов всяких. Вьются вокруг. — Чувствуя немой вопрос, Дима чуть наклоняет голову и покачивает ею. — Мне не плевать на них. Это ребята, за которых я отвечаю. Только сейчас я уже не знаю, зачем мне это. Они не нужны мне. Вы сказали, что не бывает неправильного, бывает неподходящее, и они мне не подходят.       Надо продолжать говорить, но Дима замолкает. Обрывается нить; он смотрит не в лицо учителя, а ниже. Светлая полоска шеи между тонко очерченным подбородком и белым воротом рубашки. Галстук завязан аккуратно, но не идеально. Что будет, если потянуть за него?       Потянешь за любую нить — и она порвется. Но как же тогда ткать?       — Вот как, — Артур говорит размеренно, — я понимаю.       Окатывает с головы до ног горячая невесомая волна: он и правда понимает. Больше, чем Дима сказал. То негласное «Я несу за них ответственность», которому он не сумел придать форму.       Дима не умеет объяснять, что чувствует. Слова, накопленные за чтением, связываются в голове, но продолжают оседать в груди тяжелее сигаретного дыма; непонятно, как вытащить их наружу, как заставить расправиться и взмыть. Много того, что он мог бы сказать. Мало того, что он все-таки скажет. Дима честный и старается не лгать, это принцип, и он не такой уж неразговорчивый, но вот сейчас он не просто раскрывал рот. Он и душу раскрывал. Частицу себя протягивал как на ладони: непонимания, сомнения, чувство долга. Внутри еще теплятся надежды: мол, вдруг не поймет, не примет, тогда можно будет снова упрятать в себя, чтобы больше никогда не доставать.       Но Артур понимает. Читает за написанными строками карандашные блеклые пометки, порой важнее любой точности. И, более того, принимает, берет в руки, бережно держит. Внутри Димы — дикий волчонок, и он только сейчас поднимает голову.       «Зачем тебе это, зачем я, что ты пытаешься во мне видеть — или не видеть?»       — Опиши их, — просит Артур. — Своих ребят.       Дима, согласно их традициям, должен выражаться неотесанно и грязно, и он редко подбирает выражения в компании сверстников: однако сейчас ему не хочется пачкать язык. Рядом с учителем хочется тянуться вверх, и Дима невольно переводит речь в более приличный стиль. Такой, каким мыслит, даже если говорить привык руганью.       — Потерянные. Ну, многие люди такие, но эти ребята словно совсем отчаялись. Им уже все равно. Они не пытаются расти или находиться. Быть потерянными и пустыми их устраивает. — Дима хмурится, зная, к чему клонит собеседник. — Я тоже хотел бы таким быть... но я не такой. Меня не устраивает.       Артур кивает:       — Это и есть отличие. Поэтому ты на них не похож.       — И что делать, лезгинку плясать? — Волков огрызается, хоть и сам себя за то корит.       — Можешь плясать, — невозмутимо отзывается учитель, — а можешь решать, двигаться тебе дальше или нет.       — А вы бы как поступили?       Не то чтобы ему важно... Нет, все-таки важно. Дима не знает, куда смотреть, и продолжает гипнотизировать взглядом шею мужчины. Такая уязвимая, открытая. Под бледной кожей пульсирует жилка. Артур немного склоняет голову, и в поле зрения попадает его лицо — все такое же понимающее и причастное, он и впрямь принимает душою рассказ ученика и вместе с ним думает. Соучастие кого-то другого настолько непривычно, что у Димы перехватывает дыхание.       — Ты их перерос и все еще растешь, как личность и как часть общества. Если их круг тебе тесен, я думаю, нет ничего зазорного в том, чтобы его покинуть. — Преподаватель вздыхает: — Конечно, это только мое мнение. Можешь пропустить, можешь прислушаться. В этой стае у тебя есть друзья?       — Нет. — Пауза. — «Друзей» у меня нет.       Смятение Артура — это когда он отводит взгляд в неподвижность, лицо теряет все улыбчивое безразличие и становится практически человеческим.       — Если, — произносит учитель, пересиливая нечто, — ты понимаешь, что с ними не сможешь достичь того, чего желаешь, — уходи. Мой единственный совет. — Он поднимает лицо и тепло улыбается, тон становится почти трогательным: — Спасибо, что поделился. Я это ценю.       — За это не благодарят, — ворчит Дима. — Спасибо за совет.       Судя по тянущему жжению в груди, никакой благодарности тут не будет достаточно. Одной фразой он не может описать внезапное облегчение, пробравшее до кончиков пальцев, когда впервые за долгое время поделился своими сомнениями.       И лишь сейчас, открыв часть своих мыслей, Дима начинает смутно осознавать, сколько их всего в нем. Как же много того, о чем он никому не говорил.       Артур улыбается ему, но в глазах сосредоточенная замкнутость. Сколько же тогда и он молчит вместо того, чтобы рассказывать? И о чем не поведает временному подопечному?       Ошибки быть не может. Он Диме вовсе не друг. И Дима ему — тоже.