Яблоня и вяз

опора.

      Снег укрывает все — а затем так же лениво тянется назад, вбок от тротуаров, скапливаясь в сугробы и грозя приближением оттепели. Пока стоит сырой морозец, пропитывает густой воздух, и детям запахивают курточки понадежнее да повязывают шарфы. Дима отыскивает зимнюю куртку, но ходит в осенней.       Он все еще ничего не решил с пацанами. Бросать все только из-за пары дней раздумий не хочется; не то чтобы ему недостает уверенности, но наобум дела не делаются. Дима присматривается, но завершающий шаг не делает. Сложно представить, как убивать время, если он уйдет из стаи; освободятся целые часы, в которые ребята хоть как-то разгоняли тоску, а тут хоть вешаться. Так что юноша пока ничего не предпринимает. Но думает много. В основном о том, что сказал Артур.       Началка работает исправно. На некоторые свои уроки Дима приходит, некоторые пропускает, предпочитая второклассников. Инцидент с обмороком Миши утихает, сам мальчик выглядит здоровее, даже румянец на впалых щеках появляется. Он таскается хвостиком за учителем и Димой, обгоняя в этом весь класс. Иногда Дима представляет себя многодетным отцом — судя по всему, именно такая репутация у него среди малышни, потому что кому, как не Артуру, быть их мамой.       Декабрь приносит предпраздничную суматоху — к Новому году готовятся заранее, аж за месяц витрины начинают заполняться тематическими украшениями и подарками. Дима избегает шумных магазинов, но перед некоторыми останавливается, разглядывая чинно лежащие на полках дары. Все это пахнет ностальгией, но он давно запретил себе созывать привидения, так что отворачивается и идет к школе. В полдень сегодня у малышни физкультура.       — Их учитель слег, — объясняет Артур, поплотнее запахивая пальто, — так что обязанности переложены на меня.       — Не особо-то вы и против, — ухмыляется Дима.       Они выводят стайку ребят из пристройки, погружаясь в зябкий зимний день. Небо затянуто белыми облаками и дышит морозом в лицо; холод прилипает к коже как пленка, вот-вот снова пойдет снег. Ребят надо ставить на лыжи, но никто не переобулся; преподаватель что-то задумал, лукавые смешки искрят в его глазах, плохо скрываемые защитой в виде очков. Дима завязывает волосы в низкий хвост, Артур поправляет ему капюшон со сдавленным смешком.       — Тебе так больше нравится? — любопытствует он. — С этой прической.       — Не знаю. Просто не стригся. — Дима чувствует, как кончики пальцев проводят по его затылку, на мгновение зарывшись в черные пряди, и вздрагивает. Учитель сразу убирает руку и как ни в чем не бывало созывает малышню.       — Можете просто погулять, но не разбегайтесь за территорию, — говорит он внушительно. — Я вас позову, чтобы все потом вернулись, хорошо?       — Хорошо-о! — отзываются ребята.       Им лишь бы не заниматься, сплошные развлечения. Детские радости, детские заботы. Дима смотрит, как разбегаются к сугробам будущие взрослые люди, как копаются в снегу, восторженно зачерпывая его ладонями, и как несколько ребят не могут найти себе дело, слоняются без толку. Артур стоит ровно, убрав руки в карманы светлого пальто, он без шапки; тоже наблюдает.       Дима смотрит — а затем наклоняется. Ладонь промерзает при соприкосновении со снегом, иней отдается колко в пальцах, но мнется хорошо, легко придать ему нужную форму. Пара движений — и снежок летит в курточку одного из одиноких второклашек, чуть ниже шеи, чтобы не попасть за ворот. Тот подпрыгивает, оглядывается.       Мальчишка соображает пару мгновений, а потом тоже тянется к сугробу, лепит снежок — и бросает обратно. Не докидывает, но не отчаивается, а Дима тем временем пускает снежком в другого ребенка. И снова. И обратно прилетает патрон, и вот уже весь класс втянут: летит снег криво и прямо, попадает то туда, то обратно. Пространство наполняется возгласами и смехом, легкой руганью и криками, девчонки визжат, мальчишки отстраивают снежную крепость. Дима получает снежком прямо в лицо, едва счищает мороз — и кто так метко зарядил?! Артур рядом наблюдает, не вмешиваясь; Дима оглядывается, собирает новый снаряд и бросает прямо ему в живот.       — Вы продуваете, — замечает он нагло.       Артур щурится:       — Думаешь?       И присоединяется к игре. В белом сверкании зимнего дня две команды под предводительством разных взрослых ведут настоящий бой — снаряды разбиваются о стены и людей, вода стекает по щекам, все румяные и смеющиеся, мелькают разноцветные шапки и потерянные варежки, Дима уже не чувствует пальцев. Оборачивается, смотрит на учителя — очки перекошены, пальто в снегу, и...       И Артур смеется. Задорно, весело, от всего сердца. Смех у него тихий, не режущий, суховатый и такой же искристый, как погода вокруг. Но это смех — эмоция яркая, преображающая каждое прерывистое выдыхание. Перехватывая взгляд Димы, Артур сбавляет смех, старается его подавить, но улыбается широко, и эта улыбка — самая честная из всех, что Дима у него видел.       Сердце замолкает, и во всем мире эхом слышится только этот смех.       Диме кажется, что он пялится на мужчину добрую бесконечность, но потом в него прилетает снежок, и жизнь вновь приходит в движение.       Когда звенит звонок, разочарованные окончанием битвы, встопорщенные и перемерзшие, но крайне довольные дети тянутся к раздевалкам, Артур и Дима отряхивают их вовсю, заменяя любые метелки, и затем ведут в столовую отпаиваться горячим чаем. Работники недовольны, ворчат, что еще не обеденная перемена, но счастливых ребятишек сложно игнорировать. Диме тоже достается чашка, он обжигает язык; шея мокрая, волосы липнут.       — Главное, чтоб никто не заболел, — сетует учитель, но на его щеках тоже румянится радость, а глаза сверкают совершенно по-живому, почти как у ребенка.       Можно ли называть мужчину «очаровательным» или это будет грубо?       Кипяток с дешевой заваркой печет в горле, но Дима все равно улыбается — даже против воли, только с того, что улыбается Артур. Но об этом он старается не думать.       Куртка промокла насквозь, но Волков и так на уроки собирался остаться, так что он приходит на занятия, даже выполняет все задания. История интересная, но слишком сжата, а литература уже повеселее — харизматичный препод глубоким голосом рассказывает про грех Понтия Пилата. Диме нравится русская литература, и слушает он внимательно. Думает мимоходом, не простынут ли детишки и сам Артур, но заставляет себя переключиться на учебу. И из окна восточного крыла видит окно западного, где как раз находится второй класс.       Дома задерживаться сейчас не особо хочется. Дима еще раз вспоминает, зачем ему пацаны с района, когда приходит ночевать к Саньке. У Саньки чище, чем у Рыжего, и даже есть диван, где Дима дрыхнет всю ночь, а утром собирается в школу — и того же парнишку тащит за шкирку.       — Хоть немного образованнее будешь, ушлепок, — ворчит Дима, — линию от спирали не отличает он. — И сопротивляющемуся пареньку дает по загривку: — Пошли!       Санька пытается вырваться под предлогом покурить, но цепкий вожак его не отпускает и благополучно сдает на уроки классному руководителю. Санька, ясен пень, дуется, но Диме фиолетово, что там щенок возомнил — ему пора к началке. Занятия уже начались, и в коридорах стынет мокрым полом говорящая полутишина: шорох тетрадей, голоса учителей или отвечающих у доски, шепотки и загадки. Каждый звук вплетается в общую смесь, словно нитки в фенечке. Дима завязывает волосы в хвост и поправляет автоматически рубашку; эмблема школы на свитере сине-красная, неярких оттенков. Сменяясь каждый день на повседневную одежду, она не успевает поблекнуть и смотрится как новая. У тех, кто берет от школьной жизни все, эмблемы давно потрепанные и покоцанные — Дима к таким людям не относится.       Он по привычке заглядывает в кабинет без стука — и натыкается на удивленный взгляд. «Это еще кто?» — проносится мысль, а затем оформлено доходит: у рабочего стола стоит вовсе не Макеев. А вот класс тот же самый, ребята сразу поворачиваются к Диме, растягивая мордашки в улыбках.       — Здрасьте, — быстро говорит юноша, — а где Артур... Андреевич?       Это учительница лет тридцати-сорока, с заколотыми на затылке волосами и усталостью в глазах. С детьми она не справляется: совсем не слушаются, шумят, куролесят вместо того, чтобы сидеть спокойно. Ей вручили такой буйный класс, а она всеми своими способами их угомонить не может. Это Дима просчитывает сразу, входит. Надо же, а у Артура все были как шелковые. Что ж это в нем такое, что дети пропитываются уважением и молчат?       — Он заболел, — отзывается учительница, смеряя пристально-презрительным взглядом встопорщенного старшеклассника. — А вы, молодой человек?..       — Дмитрий Волков. Артур Андреевич за мной присматривает, чтоб меня из школы не выгнали, — он усмехается. Поворачивается к ребятам: — А ну, солдаты, притихли!       Малышня вытягивается по струнке и замолкает. Дима отдает им честь.       — Непоседы такие, — вздыхает учительница. — Вас, смотрю, они слушаются.       — У нас взаимное уважение. В следующий раз принесу конфеты, если не будете вредничать, — сообщает Дима второклашкам. — Так что с Артуром Андреевичем?       — Я его заменяю. — Она чуть щурится. — Раз вы прикреплены к этому классу, вы ведь...       — К Артуру Андреевичу, — поправляет ее Волков. Оставаться тут и помогать незнакомой тетке нет никакого желания, тем более без присутствия Макеева. — Ну, до свиданья. Пацаны и барышни, не галдите, а то ваш учитель будет расстроен.       Он машет ладонью ребятам и выходит. И что теперь делать? Артур, похоже, из тех людей, кто не приходит на работу лишь при смерти. Он не пропустил ни урока за три месяца, что Дима его знал; неизменно на месте, а ведь нельзя столько времени быть здоровым. Если это от снежков, то тем более вина Димы, он ведь все начал. Неприятное чувство гложет сердце, Дима мрачно вышагивает по коридору. Достает мобильный телефон и открывает диалог.       «Вы заболели?»       Ответа не приходит. Сдерживая воображение, Волков топает в гардероб, натягивает куртку обратно, нащупывает карточку в кармане — уж его-то никто не решится грабить, так что вещи как попало можно хранить. Удобнее перекидывает рюкзак.       «Напишите адрес. И что нужно принести».       Спустя пару минут отзывается иконка: «Н стоит. Прсмотри за классом».       Такой аккуратный человек — и столько опечаток. Дима вздыхает. «Стоит. Я уже иду».       «Что-нибудь от тмпр. Спасибо». И приписан адрес — очевидно, учитель сдается, решая не спорить. Или же ему не хватает сил и на спор. Недоброе предчувствие сжимает изнутри, и Дима решительно направляется по маршруту, сокращая через знакомые дворы — они живут в разных районах, но тут Волков бывал, хоть и редко.       Он заскакивает в первую попавшуюся аптеку. Раз у Артура нет ничего от температуры, то вряд ли есть и от всего остального, так что на всякий случай Дима захватывает еще спрей для горла и капли от насморка; на всякий случай советуется с фармацевтом, что лучше брать при простуде. Лекарства выдаются в прозрачном пакетике, Дима расплачивается картой. Деньги с работы еще остались, достаточно. Закидывает покупку в рюкзак и продолжает маленькое путешествие до дома учителя.       А дом тоже обычный. Серая панелька, грязные балконы, на которых и в сырой мороз развешено цветастое белье и дремлют велосипеды, забытые до теплого сезона. Местами чистые, местами замызганные окна тупо пялятся на дворы. Квартирки здесь, должно быть, с высокими потолками, но тесные и маленькие, и Дима не понимает, почему Артур выбрал такой унылый квартальчик. Впрочем, его дело; юноша отыскивает необходимый подъезд — домофона нет. Легко открываемая серая дверь поскрипывает наметенным на порог снегом. Третий этаж, дверь по центру — в довольно неплохом состоянии, хоть и по возрасту сравнима с самим подъездом. Звонок относительно новый; когда Дима нажимает на черную кнопку, где-то в глубине квартиры раздается тихое жужжание. Проходят мгновения, но Дима стоит неподвижно. Ждет. Это — место, в которое он хочет попасть, и никакое ожидание не заставит его уйти.       Наконец слышатся шаги, щелкает замок. Дверь приоткрывается; в щели мелькает тень, и Дима тянет за круглую ручку на себя. Прислонившись к проему, перед ним стоит изможденного вида бледный мужчина в тканевой маске, под которой заметной лихорадкой горят скулы. Он не похож на Артура по крайней мере тем, что без очков — слезящиеся глаза смотрят с прищуром, не различая уже с такого расстояния, зрачки колеблются жаром. Он в домашних штанах кремового оттенка, в растянутой сероватой футболке, висящей на худом теле и острых плечах, и заворачивается в свободную бежевую кофту крупной вязки.       — Привет, — из-за маски звучит невнятно. Артур старается встать ровно, но получается не очень, и он приваливается плечом обратно к косяку. — Извини, что пришлось...       — Извиняю, — сообщает Дима, раскрывая дверь на полную и проходя в коридор. И так понятно, что приглашения он не дождется; Артур неловко разворачивается, но юноша отмахивается: — Да-да, заразный, ужас как боюсь. Лучше покажите, куда куртку деть.       — Сюда... Дим, тебе не стоит...       — Поберегите советы для малышни, — с легкой лаской говорит Волков. Разворачивается; Артур дрожит, это заметно невооруженным глазом. Светло-русые волосы всколочены, взгляд плывет. Конечно, он не в состоянии суетиться вокруг, хотя явно хочет, да и возражать энергии нет: вся уходит на то, чтобы держаться на ногах. Дима стягивает промокшие от снега кроссовки и делает шаг, оказываясь ближе, кладет ладонь на лоб Артура. Тот слегка вздрагивает и поводит головой, точно подаваясь навстречу. Наверно, потому что ладонь прохладная. Кожа мужчины горит, как из печки. Дима присвистывает: — Ниху... кгхм. Температура какая?       — Пустяки. — Артур прикрывает глаза и замирает так. Дыхание у него хрипловатое, но кашлем не заходится. Судя по всему, только из носа течет, то-то постоянно шмыгает. Дима с неприязнью вспоминает, как в свое время подхватывал осложнение на легкие, и радуется, что учителя это стороной еще может обойти.       — Не пустяки. Какая?       — Тридцать девять... с чем-то.       — Ясно. Пили что-нибудь?       — Нет.       Веки поднимаются. Ресницы бледные, тоже русые, и в полутемном маленьком коридоре плохо видно мелочи. Дима подхватывает мужчину под локоть и помогает дойти до комнаты, хотя тот все еще пытается идти сам. Если у него жар под сорок, понятно, почему так шатается. Артур отводит глаза. Дима оглядывается. Главная комната объединена с кухней. Диван у дальней стены, напротив — стойка, плита, холодильник, все по классике. У дивана также кофейный столик, заваленный бумагами. Книжный шкаф по правую руку, полки заставлены с избытком.       Артур вырывается и сам садится на диван, смотрит снизу вверх. Отодвигая столик, Дима присаживается перед ним на корточки, протягивает руки и бережно снимает маску. Мужчина чуть хмурится; все, что выражает его осунувшееся от болезни лицо, — безмерная усталость. Он сидит сгорбившись, кофта свисает со сведенных плеч.       — Вам и так дышать трудно, нефиг осложнять, — замечает Дима. — Ниче, я не заболею. Значит, так, когда подскочила?       — Утром. Я хотел пойти... — Артур поводит плечом, мол, и так понятно. — Прости за неудобства. И тут не убрано.       Речь его замедленная и лишена привычных интонаций.       — Все в порядке, — Дима старается говорить мягко, как с ребенком. И в то же время совсем не ребенка видит перед собой. Он поднимается: — Я принес кучу всего. Дайте угадаю, у вас нет лекарств? Так и думал. Надеюсь, вы не против, что я у вас похозяйничаю, но вообще-то мне все равно, даже если против.       И направляется к столешнице. Вопреки словам Артура, здесь довольно чисто, поверхности намыты, старая плита работает исправно. В электрический чайник с прозрачными стенками Дима набирает воду, ставит кипятиться. Проверяет содержимое ящиков — из лекарств разве что упаковка пластырей и леденцы от кашля. В холодильнике мышь повеситься может, зато в шкафу находится крупа. Кулинар из Димы никакой, но кашу и он сварить может.       — Вы ели что-нибудь? — прикрикивает он через плечо. Слышится негромкий отрицательный ответ, и юноша бурчит: — Ну разумеется, о других печься будем, о себе — нисколько...       Он разбавляет кипяток холодной водой, пробует: вода теплая. Приносит стакан Артуру, торжественно вручает вместе с круглой белой таблеткой, говорит выпить — экстренное жаропонижающее. Возвращается к плите, соображает, как тут газ зажигается, ставит кастрюлю с водой. Все это время Артур молчит, покорный, как овечка. Таблетку запивает; Дима оглядывается на него периодически, но теряет мгновение, в которое мужчина заваливается назад. Обеспокоенный юноша приближается, наклоняется...       Артур смотрит на него из-под полуопущенных век. Губы приоткрыты, тело обмякло, борясь с вирусом. Жар, исходящий от каждой мышцы, почти ощутим с такого расстояния. Дима застывает, разрываемый безымянными стремлениями, каждому из которых он не ищет осознания. Наконец, опускает руку. Проводит вдоль предплечья, к плечу, к шее. Горло совсем открыто, как у поддающихся волков. Но это не волк, это лис, от него чего угодно можно ждать. Дима ничего ждать от него не должен. И все же — он поднимает ладонь дальше, по шее, по щеке. Артур смотрит, прерывистое дыхание тает на кончиках губ, сглатывает. «Да он же в бреду», — вздрагивает Дима и сам пошатывается от собственной мысленной пощечины; отдергивает руку, как от огня, распрямляется и суматошно ищет что-то, чем можно укрыть — взгляд его скачет, не фокусируясь. Стук в груди слышен, должно быть, по всей комнате.       «Идиот. Придурок. Бездушная скотина».       Дима, снова упоминая, не кулинар, однако рис он сварить вполне в состоянии, как бы на себя не злился. Накладывает в тарелку, роется в поисках хоть чего-нибудь — увы, продуктами квартирка не пестрит. Возвращаясь к мужчине, Дима ставит на столик тарелку и негромко произносит:       — Съешьте. Я скоро вернусь.       Он забирает с тумбочки в прихожей дополнительные ключи.       На улице начинается снег; на насыпанном ковре Дима оставляет первые следы, находит ближайший продуктовый и отстаивает в очереди с кучей набранных продуктов. Снова все летит в многострадальный рюкзак, а карта в пальцах чуть не ломается, так сильно он ее сжимает; горящая внутри злость не может никак найти выход. Дима ругает себя последними словами, хотя сам толком не понимает, в чем именно провинился. Режет ощущение, что он что-то сделал неправильно. Так, как делать нельзя. Но он ведь даже никак не поступил — он только подумал, возможно, немного представил... так, как нельзя. «Придурок», — повторяет себе Дима, растерянный и сердитый на себя. Как будто он как-то подставил Артура. Еще и в ситуации, в которой его нельзя подставлять.       Дом Макеева такой пустой и тихий. Нет телевизора, из техники — только бытовая и ноутбук, подключенный здесь же, на кофейном столике, используемом не по назначению. Как он тут живет? Или только ночует? Помнится, в воскресенье он отсыпался, значит, и дел особых не было. Отношений у Артура нет, а что насчет друзей или родни — Дима не знает. И все же теперь кое-что понимает лучше: квартира пуста, и означает это только одно. Должно быть, Артур очень одинок. И о помощи он не привык просить, потому не позвонил Диме, вообще вряд ли кто-либо еще в курсе, как ему плохо. Терпел с температурой до последнего, связался со школой — и решил отлежаться. В аптеку в таком состоянии не выбраться, готовить трудно. Так бы и лежал один в пустой комнате, обложенный жаром, как ватой, и с болящей головой.       Когда Дима возвращается, Артур уже сидит. Видимо, жаропонижающее подействовало, потому что он уже не такой мутный, даже реагировать начинает — поднимает голову, когда Дима входит на кухню, доставая из рюкзака продукты. Наблюдает расплывчатым зрением, щурится. Он кажется беззащитным без очков, почти уязвимым. Каша наполовину съедена. Кофта лежит рядом. Артур остается в футболке.       — Спасибо тебе большое, — говорит он сипловато, но вполне по-человечески. — Не хотел напрягать. Напиши где-нибудь сумму, я выплачу.       — Вы меня мороженым кормили, — отзывается Дима в приливе внезапной радости. Мужчина выглядит получше, живее, значит, главная опасность миновала. — Считайте, возместили.       — Цены сильно разнятся. — Артур старается разглядеть, что наполняет его холодильник, но с места не встает. — Бог мой, что ты?..       — Еда, что еще? У вас вообще ничего нет, и как так живете, — фыркает юноша. — Тут овощи, мясо и молоко. Мясо вам сейчас не надо, потом разморозите, как поправитесь. Суп я варить умею.       — Не надо...       — Надо. Я вашего мнения не спрашивал. Сидите себе спокойно и не бузите. — Дима подходит к нему, присаживается снова на корточки. Протягивает руку и кладет ладонь на лоб, бережно, не давя; у Артура дергается уголок рта, губы пересохшие и потресканные. — Вроде меньше. Те в рыжей упаковке пьются курсом, капли в нос постоянно. Вы что, впервые болеете?       — Редко, — вздыхает мужчина. — Организм крепкий. Сам удивился, что подкосило.       Дима закусывает нижнюю губу.       — ...это я виноват. Простите.       Артур заглядывает ему в глаза — прямо и честно. Блеклые спаленные зрачки его подрагивают, протягиваемые пальцы — тоже. Он слегка поглаживает юношу по виску, на секунду зарывшись в длинные пряди. Слабо улыбается:       — Все в порядке. Мне жаль, что тебе столько возиться...       — Я сам так решил. — Дима поводит головой вперед, ближе, чтобы ладонь мужчины легла на висок до самого запястья, и чуть трется, как кот. Вздрагивает, отпрянув, и распрямляется. Опять сбегает. — Не волнуйтесь и просто положитесь на меня. Вам что-нибудь принести?       Артур молчит, на его лице печать сомнения. Он порывается помочь, но Дима твердо возвращает его на диван, накидывает сверху кофту и приказывает успокоиться и не двигаться. Пусть отдохнет, а Волкову не сложно — и он, склонившись над мусорным пакетом, строгает овощи, ставит воду — бульон не из чего делать. Кухонка наполняется запахом еды, время лениво крадется мимоходом, Артур посапывает в стороне, просыпаясь постоянно, чтобы пробить нос, и Дима каждый раз заботливо предлагает что-нибудь принести. Заставляет выпить еще таблетку, разливает суп — самому тоже есть хочется. Затем опускается рядом на диван.       Артур, нахохлившись, садится. Он встопорщенный и, если честно, совсем не выглядит взрослым. Вообще всякий возраст потерял в нем уточнение, или же рамки до того размылись, что мелочи уже не отличишь друг от друга. Дима разворачивается корпусом, чтобы лучше видеть, и от его пристального внимания Артур ежится.       — Субординация окончательно разрушена, — с трагичным вздохом замечает он.       — А вы ее не особо придерживались, — хмыкает Дима. — Никак не пойму, чего вы хотите.       — Сейчас я хочу твоего супа, — милостиво раскрывает секрет Артур, придвигая к себе тарелку. Он выглядит крайне довольным, пусть и ослабленным. Склоняется над тарелкой, зачерпывает ложкой, пробует на вкус, счастливо морщится: — Восхитительно.       — Любая еда восхитительна, если весь день голодать, — закатывает глаза Дима.       — Ты умеешь готовить...       — Мама учила. — На последнем слоге он сбивается и угрюмо договаривает: — Ничего интересного.       Артур ест. Утирает рот тыльной стороной ладони, сглатывает. Кроме запахов еды, ощущается и тишина, но эта тишина совсем не похожа на ту, что стоит дома у Димы. Как будто там она пустая, а здесь — нет. Дыхание и ритм сердец, и стойкое присутствие кого-то, кто не собирается исчезнуть так же мгновенно и безответно, кто согласен будет поговорить без крика. Кто просто поговорит.       — А меня не учили, — легко произносит мужчина. — Сам пытался. Поначалу ужасно выходило, потом набил руку.       — Почему не учили? Гендерное воспитание, тыры-пыры?       — Нет, типичного мужика из меня не пытались сделать, — хмыкает Артур. — Родители просто отказались от меня. Игнорировали мое существование, как могли. Призрак в обитаемом доме...       Голос его теряет краски, осыпается, как засохшие лепестки. Артур рассказывает что-то о себе — большая редкость, и Дима весь превращается в слух. Мужчина больше ничего не добавляет, и приходится слегка подтолкнуть:       — За что? — он пытается смягчить тон. — Вы что-то сделали?       — Я? — Сухой смешок. — Нет, всего лишь жертва обстоятельств. Ничего, Дим. Это давно уже не важно.       Юноша окидывает широким взглядом комнату.       — И вы с ними не общаетесь? Родня все-таки.       — Меня для них нет. Их для меня — тоже. Не знаю даже, живы ли они еще.       Когда болезнь срывает пелену, открываются истинные настроения. Артур эмоционален, как ребенок, и не может никакое чувство спрятать — прорезающаяся в изломе губ и бровей печаль сковывает, распространяясь от сердца к подрагивающим векам и уголкам глаз. Сожаления живы, но это не обида и не тоска, это лишь грусть, что сейчас ничего не исправишь. Дима представляет неожиданно ярко: вот он, Артур, парнишка (воображение нарисовало его школьником), свернувшийся калачиком в углу — так же, как Дима. Тоже забытый, тоже ненужный, игнорируемый. «Ты убожество, изгой и отребье», — этим словам не обязательно быть произнесенными вслух, чтобы засесть в голове и в сердце.       — Моя мама, — говорит Дима, сам не понимая, зачем, но в этот раз язык двигается быстрее мыслей, — сбежала. Исчезла без следа. Даже фотографий не осталось. Больше я ее ни разу не видел и не слышал.       Артур смотрит на него с сожалением, сочувствием. Чуть наклоняется, разворачивает голову и склоняется горячей щекой на плечо Димы, утыкаясь лбом между суставом и ключицей, замирает так. Его тело расслабленно, но дыхание рваное. Должно быть, из-за кашля, все-таки надвигается. Дима каменеет, боясь даже вдохнуть, чтобы не потревожить мужчину — Артур так трогательно опирается на него, не хочется и шевелиться, не спугнуть бы.       — Все хорошо, — бормочет мужчина едва слышно. — Я не исчезну...       — Угу.       Но Дима слишком долго отгораживался от подобной близости, чтобы так быстро поверить.       Они сидят молча и без движения, но это не угнетает, не давит на нервы. Пустая квартирка одинокого человека становится пристанищем, и здесь тепло и уютно, и вещи самые обычные — но если смотреть с правильной стороны, и они будут особенными. Особенное — это каждый раз, когда Артур улыбается именно Диме, даже в своей привычной манере умудряясь выказать большее, чем нейтральное приветствие. Особенное — это когда он доверчиво льнет за поддержкой, хотя по всем соображения пытается ее отрицать. Особенное — это когда он принимает вместе с грехами, колючим и злым характером, не стараясь перевоспитать.       У этого чувства есть название.       Дима смотрит в дальнюю стену и думает, что в эту квартиру не хватает какого-то украшения, что можно было бы повесить над диваном. Хотя бы модульную картинку.       Если так взглянуть, у них изначально субординация была ни к черту. Между учителем и учеником должна всегда проводиться четкая граница, но у них ее будто и не было. Артур отнесся к Диме как к равному — может, по наитию, а может, почувствовав, что иное Волкову не понравится. Он и так диковатый, ему не нужны нравоучения и то «наставление на путь истинный», о котором учитель разглагольствовал перед директором. Диме не нужен покровитель. Нужен лишь тот, кто примет его и не станет менять. Получается, Артур с самого начала вел себя так специально, чтобы помочь Диме?       Но что-то здесь не складывается. Вроде бы и ответ понятен, и действия объяснимы, но даже самую наивную улыбку не подделаешь до искренности. Если бы Артур добивался доверия, он бы ограничился походом в кофейню. Однако вот он сейчас — полулежит, спрятав лицо на плече того, перед кем (в теории) должен быть энергичным и уравновешенным. Не показывать слабость. А он показывает. У него скулы горячие, дыхание выравнивается с трудом, и все это можно списать на плохое самочувствие — так, наверно, и есть.       Только за долгое время Дима впервые получает от Артура отдачу. Хитиновый покров дает трещину, и Артур отвечает честностью на честность. Своим одиночеством на одиночество Димы. Позволяет хоть немного себя узнать. Действительно, какая тут субординация? Ее и не было никогда.       — Спасибо, — едва слышно шепчет Артур. Дима по-прежнему не двигает ничем, чтобы ненароком не прогнать.       — Не за что, — эти слова кажутся донельзя глупыми, но другого ничего на ум не приходит.       Он бы здесь весь день провел, но полдень уже разгорается, и Артуру надо отдохнуть. Для него вовсе не естественно, когда о нем заботятся, — такое и потрясением может быть. Артур, точно считывая это в его мыслях, отодвигается, и без него на плече, под тонким слоем одежды, все так же остается ощутимый след.       — Я пойду, — роняет Дима, не глядя на мужчину.       — Конечно, — тихо, растерянно, но с согласием. Голос подрагивает в единой фразе: — Я много тебе обязан.       — Не больше, чем я вам.       И это совершенная правда.       Артур в достаточно стабильном уже состоянии, чтобы идти, и провожает гостя в коридор. Здесь и впрямь тесно, прихожая крошечная; выключателем зажигается свет, мужчина близоруко щурится. Дима накидывает куртку, забрасывая на плечо рюкзак. Движения медленные, растянутые, и правило не врать себе подсказывает: уходить совсем не хочется.       — Не забывайте про таблетки, — поучает Дима, но сам своих слов не слышит. — И поешьте. Телефон держите ближе, если что — сразу звоните. И я еще вечером позвоню.       Артур улыбается. Туманно, с ускользающим от раскрытия выражением, только глаза вспыхивают на миг, озаряясь изнутри, как золотистой молнией. Он делает шаг вперед, и ослабшие, но вовсе не слабые руки с неожиданной силой обвивают Димин торс, поднимаются до лопаток, обхватывают, привлекая ближе — горячие ладони между курткой и рубашкой, пространство сжимается и наполняется огнем. Обнимая, Артур приближается вплотную, сведя расстояние в ноль, щекой касается щеки, и Диму захлестывает его пульсом — лихорадочно быстрым, как беспокойная птица. «У него опять жар», — обрывочно думается, и Дима опускает руки на спину Артура в ответ. Но стоит ему тоже притронуться, как мужчина отпрянывает, чудом не спотыкаясь, и выпитым голосом желает доброй дороги.       — До свидания, — хочет сказать Дима, но голос его не звучит.       Голова кружится, и, шагая от дома, юноша думает, и думает, и думает. Ему почти больно, привкус разочарования отдается гулом в висках — так быстро все прекратилось, оборванная нить опала. «Я хочу заботиться о нем. Хочу быть для него опорой». Дима не помнит, желал ли подобного когда-то в отношении других людей, да и важно ли? Печет плечо, печет лопатки, ладони, кончики пальцев — никуда не спрячешься. Что это было — сейчас, на задурманенный мозг, размышлять бесполезно.       «Я хочу заботиться о нем». Так значит, Дима и правда...