Яблоня и вяз

двойственность.

      Упрямый, как баран, Дима игнорирует просьбу Артура не беспокоиться и не таскаться к нему на следующий день; все равно заявляется, посылая в волшебном направлении Рыжего с обидкой — мол, обещал выпить за компанию. В этот раз ничего особенного не происходит: Артур с ногами забирается на диван, оборачивается пледом и проверяет тетради второклашек, шмыгая носом. Дима бросает ему в чай добрую треть лимона, вызывая судорогу отвращения.       — Это полезно! — сообщает он, не принимая возражений. Вздыхает: — Может, хоть сейчас не будете работать?       — Алена Владимировна с ними не справляется, — вздыхает учитель. — Нужно возвращаться.       — Они будут спокойнее. Я обещал принести сладости, если они будут хорошо себя вести.       — Ха-ха, вот это сделка!       Артур мирно улыбается. Дима щадяще, чтобы окончательным садистом себя не выставить, добавляет в его кружку немного сахара, разводя убойную горькость. Со вчерашнего дня квартира ничуть не изменилась, но стало немного убраннее; сил у Артура теперь достаточно, чтобы жить, и выглядит он явно здоровее — лихорадочный румянец спал, глаза блестят сухо, но уже ясно, даже интонации стали бойче. Если что и изменилось, так это спектр эмоций; подавлять их перестал, что ли. Мелочь, а приятно. О произошедшем намедни Артур речь не заводит, а Дима тактично не напоминает, и между ними воцаряется робкая гармония.       — Хм... — Старшеклассник садится на противоположный край дивана, чтобы лицом к лицу разговаривать, и Артур сразу опускает ноги. — Так уже получше.       — Ты о температуре? — Артур щупает свой лоб и остается удовлетворен. — Спала. Твоими стараниями.       — Нет, я об этом, — юноша кончиками пальцев растягивает свои губы, имитируя улыбку. — Знаете, у вас хороший смех.       — Смех? — Мужчина подвисает, осмысливая. Диме почти весело так его дразнить, созерцая все новые и новые выражения. — Это когда?..       — Снежки.       — А. Хм, понятно. Расчувствовался, с кем не бывает.       — С вами, — моментально откликается Дима. Цокает языком: неловко вышло; еще и по скулам Артура Андреевича пробегает румянец смущения. Добивать так полностью, и Дима добавляет: — Так у вас все же есть эмоции.       — А у кого их нет? — вскидывает тонкие брови мужчина. — Я так отстраненно выгляжу?       — Ну, вообще-то, да.       — Ясно. Значит, правильно все делаю. — Не глядя на старшеклассника, старательно отводя глаза, Макеев сосредотачивается на раскрытой тетради в руке, хотя заметно не может вникнуть в ее содержание. Он внезапно кажется таким близким, что Дима едва подавляет в себе желание коснуться. Проверить, стал ли он теплее, раз оказался человечнее.       — Неправильно, — отрицает парень вслух. — Вы закрываетесь ото всех, а еще мне втирали про дружбу. Какая дружба, если вы двадцать четыре на семь с этой маской? Бесит.       — Э?.. Так тебя это раздражало? — учитель моргает, ошарашенный. — Я… недостаточно эмоциональный?       — Не ждите, что вам будут доверять, если сами не доверяете, — ворчит Дима. Он чувствует себя мамашей непутевого дитя, которое только-только узнает принципы общения с людьми.       — Извини, — у него неожиданно искреннее сожаление, веет грустью, терпкой и привычной. — Ты просишь многого.       — Вы просите, чтобы я вам жизнь свою выкладывал, а сами молчите, — фыркает Дима. — Это-то «многое»? Ну уж нет. Теперь на каждое мое откровение отвечаете своим. И хватит прятать свои эмоции! Я хочу понять вас, а не эти зажимки!       — Понять меня?..       Артур Андреевич смотрит на него томительно долго, пристально, пытаясь разглядеть в нем что-то гораздо глубже, чем лежит на поверхности. Кивает словно в пустоту, и выражение его лица смягчается — мягкость, свойственная обычному живому человеку, смотрящему на кого-то, кто вызывает в нем симпатию. Дима улыбается в ответ, и это вызывает странный всплеск в глазах мужчины.       — Сейчас уже гораздо приятнее, — добавляет Дима, чтобы хоть как-то сгладить острую тему. Он отбрасывает с плеча мешающие отросшие пряди, ловит на них взгляд Артура и неожиданно для самого себя спрашивает: — Вы можете меня подстричь?       — Я? — сбой системы. — В парикмахерскую не хочешь?       — Вы, — с нажимом уточняет Дима. Не кто-то другой.       Артур колеблется, а затем, махнув рукой на мелочи, просто отвечает:       — Могу попробовать. Но сомнительно, что итог тебя устроит.       — Не так важно. Просто чтоб не мешались.       Учитель кивает и, поразмыслив, поднимается. Походка его не такая упругая и плавная, как обычно, но более-менее ровная, без шатаний, и он скрывается во второй комнате — спальня, видимо — оттуда возвращается с простыней и уже из прихожей приносит ножницы и расческу.       — Можешь помыть голову, — предлагает он. — Шампунь, правда, у меня обычный...       — Сойдет, — быстро соглашается Дима, пока тот не передумал. Он почти подскакивает, проходит в ванную, минуя Артура, споткнувшись об его задумчивый взгляд.       Дверь в ванную приоткрыта. Комната маленькая, но предельно чистая. Стопочка полотенец на специальной подставке, исцарапанная, но намытая, в уголке — гель для душа, шампунь, мыло. Раковина с зеркалом, и Дима замедляется, заглядывая в отражение. Вихры лезут в глаза, обрамляют лицо. Сильно ли изменит прическа? Практически всегда ему было плевать на свою внешность, да и сейчас не важно, как он смотрится — а все-таки немного волнительно. Должно быть, потому что стричь собирается Артур.       Шампунь он внимательно нюхает. От Артура им никогда не пахло — нейтральный вполне. Интересно, если стоять ближе, почувствуешь? Теперь и от Димы так же будет пахнуть какое-то время. Забавно, что у разных людей будет схожий запах.       Дима вытирается полотенцем, специально для него отложенным, и возвращается в комнату. Вполне себе живой Артур чихает в платок.       — Надеюсь, будет ровно, — оптимистично говорит мужчина. Дразняще добавляет: — Я раньше не практиковался, не боишься увидеть потом результат?       — Не боюсь, — хмыкает Дима. Он устраивается на ковре спиной к дивану, скрещивает ноги и выпрямляет спину. — Можете хоть налысо.       — Нет, — эхом отзывается мужчина. Чувствуется, как он слегка прикасается к голове: кончиками пальцев перебирает верхние пряди, поглаживает, взвешивает. — У тебя хорошие волосы, жалко их состригать совсем.       — Они обычные, просто я знаю, что такое «мыть голову», — фыркает от смеха Дима. Он устраивается удобнее и прикрывает глаза. Невесомые прикосновения исчезают, на плечи ложится простыня. Артур поправляет ее на плечах, костяшками пальцев задевает затылок, проводит ниже. Снова убирает руки. — Доверяюсь вам, мастер.       — Премного польщен вашим доверием, — с изысканной чопорностью отвечает Артур и щелкает ножницами на пробу.       Дима никогда бы не расслабился в присутствии другого человека. От сбрендившего отца можно было ждать чего угодно, да и у кучи приятелей Дима дергался от каждого невнятного шевеления. Он спал чутко, реагируя на малейший звук, и не позволял просто так прикасаться к себе, несколько расширяя возможности только для девушек — они все же более тактильные существа. Даже им не разрешал висеть дольше отведенных секунд. Повернуться же спиной к человеку с ножницами — вообще немыслимо!       Если так подумать, особой причины огрызаться на всех подряд у Димы нет. Раньше в нем без устали полыхала злость — продукт ненависти к отцу, постоянным наказаниям — и он без оглядки впутывался во все, чтобы пар выпустить. Дрался с чужими и своими, ругался, рычал. Может, и стая была ему нужна, чтобы было на кого срываться. Они привыкли, а Дима горел и мог гореть дальше. Жизнь без пламени не была ему знакома, он давно ее забыл.       А сейчас в нем ничего не полыхает. Нет ни ярого желания кусать людей за протягиваемые руки, ни язвить и скалить зубы. Как будто за столь короткий срок пожар внутри превратился в тлеющее жжение. Не угас, но стал заметно меньше. Ничего себе влияние...       Артур берет по прядке и обрезает. Аккуратно, понемногу, как профессионал, но сам колеблется и не торопится. Времени у них навалом, а сделать что-то достойное хочется. Дима опускает плечи, но не дремлет. Обостряются все чувства взамен зрения, и он воспринимает каждый контакт, каждую минутную близость, когда Артур отстригает новую прядь.       — Если вы гей, то почему были женаты? — вопрос образуется сам собой.       Ножницы щелкают в стороне от волоса.       — Ты... весьма прямолинейный.       — Это плохо? — Сбивать с толку мужчину не хотелось, но стыда Дима также не чувствует, только интерес.       — Не думаю. Не всегда, по крайней мере. Я отвечу, все в порядке. — Артур возвращается к голове подопечного, придирчиво вымеряет длину. Его тон звучит буднично: в этот раз он рассказывает, не прикрываясь маской спокойствия, а реально спокойно. — Ее звали Мария. Маша. Жила в соседнем доме, когда я еще был у родителей, мы ходили в одну школу. Она всегда вертелась возле меня — смотрела с восхищением, как на крутого брата, хотя мы были ровесниками. Потом я поступил в университет в другой город, подальше от родственников, и уехал...       На простыню осыпаются черные волоски. В таком виде они кажутся немного несчастными и пушистее, чем на голове; мягким веером раскатываются по плечам. Затылку становится ощутимо легче. Основную работу Артур закончил, так что принимается за главное: чтоб все выглядело пристойно.       — Но она поехала за мной, тоже поступила. К моменту выпуска из школы я уже знал свою ориентацию, от нее не стал скрывать. Только Маша была упрямая, на все готова, предложила мне пожениться. Мол, чтобы в народе у меня репутация была как у «нормального человека». — В этом слове проскальзывает горечь. Артур продолжает, не прерываясь: — Конечно, для нее это не было нормально. Для меня тогда, к слову, тоже. Я и согласился. Потом сильно пожалел. Понимаешь, Дима, ориентация — это не выбор... Это то, что всегда было внутри тебя. Я не смог заставить себя и притронуться к ней, мало того, что никогда не смотрел на нее как на супругу или симпатичного мне человека. Два года прожили вместе, спали в одной кровати, а потом я попросил прекратить.       Он слегка оттягивает пряди, не до боли; Дима жмурится, из волка превращаясь в кота, и так сидеть совсем уютно.       — Она уехала. Несколько лет спустя позвонила: она вышла замуж за человека, чувства которого были взаимны. У них маленький сын и дом у озера. А я все не могу простить себе, что ее обманывал. Кгхм... Это не очень веселая история, извини.       — Ничего. Вы с этой Машей... были близки? Ну, ладили?       — Она ошибочно принимала восхищение за любовь, слишком однобоко на меня глядела. Любя, надо принимать, а она отвергала — и мои желания, и мою ориентацию, все, что ей не виделось подходящим. А мне... мне она была чужой. Как раз потому, что я как человек не был ей нужен. Так что ничего не изменилось, когда мы расстались — она и не была мне дорога.       Черного на белом становится все больше, и он вытесняет алый с глаз. Дима моргает. Жаль, что здесь нет зеркала, он бы хотел сейчас видеть лицо Артура — но, может, и хорошо. Артуру самому наверняка так удобнее.       — Знакомые — как камешки в быстрой реке, — добавляет Артур. — Многих смывает течением. К моему возрасту перестаешь держаться за такие.       Голове легко. Сердцу тоже, но оно предательски подрагивает в костяных объятиях ребер, отдаваясь в глотке тем же ритмом. Дима облизывает пересохшие губы и задает самый невинный и тупой вопрос, который раньше почему-то не задумался задать:       — Эм-м... Сколько вам лет?       — Ты не знаешь? — с неподдельным удивлением отзывается учитель.       — Нет. Не говорили.       — А сколько ты бы дал?       — От тридцати до сорока, — с легкой неуверенностью (и эту неуверенность ненавидя) предполагает Дима. — Эй, не дразните!       — Тридцать шесть. — Совершенно серьезная интонация. Настолько серьезная, что чуется немалый подвох, словно Артур едва удерживает улыбку. Или вовсю улыбается, пользуясь тем, что Дима его не видит.       «Восемнадцать лет между нами. Ого», — думается отрешенно. Число огромно, но это ничуть не отпугивает. Даже не смущает. Ну, восемнадцать и восемнадцать, будто это что-то меняет.       — Закончили с этой частью! — торжественно объявляет Артур, не дождавшись реакции. Он запускает руку в укороченную шевелюру подопытного и ерошит, перебирает, чуть ли не почесывает. От этих действий по спине пробегают галопом мурашки, а лопатки непроизвольно сводятся. — Надеюсь, не так плохо вышло. Давай-ка спереди немного еще...       Он встает с дивана, обходит Диму и опускается на колени. Жар окончательно сдается, напоминанием от него лишь глаза тускло мерцают; деловой такой, увлеченный делом. Артур поправляет прическу юноши, там и тут немного состригая, только несколько прядей не трогает; сосредоточенное выражение, губы приоткрыты, они сухие в уголках.       Артур смотрит на прическу, а Дима смотрит на Артура. Впалые щеки, сухо очерченные скулы худого лица. Без улыбки, мастерски отвлекающей от деталей, Артур выглядит совершенно человечным, реальным. Молодой мужчина, потрепанный чем-то, но вполне себе живой. Светлые ресницы, негустые светлые брови. Челка немного вбок, очки в полупрозрачной бежевой оправе. Узкие нос и переносица, острый подбородок. Несмотря на недавнюю слабость, никакой щетины. Все равно его не назвать женственным, хоть ты тресни, и таковым он не воспринимается от слова совсем. Но, пожалуй, так даже лучше. Артур — это Артур. Ему не нужно быть другим.       Дима наблюдал за ним пристальнее, чем за кем-либо. Три месяца ходил к нему, хотя мог отвернуться и проигнорировать. Смотрел, и смотрел, и смотрел. Артур не выглядит потрясающим или привлекательным, но как Дима ни старается, он не может оторвать от него глаз, потому прекращает бесплодные попытки. Артур особенный. Из всех людей — именно он. Дима выбирает, не ошибаясь и не задумываясь над возможностью ошибки: все решено было еще тогда, в самом начале. Он выбрал Артура.       — Теперь хорошо, — радостно улыбается мужчина. — Зеркало только в ванной... Можешь сходить, я пока приберу. Иди-иди, не такой я уж немощный, подмести сумею.       Так Дима снова оказывается в ванной, в этот раз уже ради зеркала; приглядывается, вертит головой. Из отражения на него взирает насупленный парень — темно-серые глаза, зрачки-тени. Непослушные черные волосы, не лежавшие спокойно даже с большей длиной, чуть взъерошены. Они прикрывают затылок, но в целом прилично обстрижены — не слишком коротко, но уже и не длинные. «Пушистый», — думает Дима с удивлением, прыскает коротко и прикусывает нижнюю губу. Неплохо.       — Мне нравится, — вслух протягивает он, почуяв присутствие Артура. Тот, уже отряхнув простыню, стоит в дверном проеме. Вроде и не улыбается, но в уголках глаз веселье, и он явно доволен собой — почти с облегчением.       — Вот и славно!       — Спасибо. — Дима посылает ему широкую искреннюю улыбку.       Артур прикрывает глаза.       В этом доме спокойно, но таймер отмеряет срок — больше не стоит задерживаться. То ли не тот уровень отношений, то ли это Дима все придумывает, но чутью он привык доверять. Прощается с учителем, накидывает куртку — все еще осеннюю — и оборачивается у самой двери.       — Что вы так смотрите? — забавляется он. — Мне идет новая стрижка?       Но Артур не отвечает. Только подходит — Дима ожидает чего угодно, а он просто щелкает замком двери, и краешек его лица виднеется мутно, закрыто, лишь бы не заметно было. Короткое прощание — и эта же дверь за спиной закрывается. Дима какое-то время просто стоит, никуда не торопясь, и ощущение связи не пропадает, будто Артур еще совсем рядом; встряхивается и сворачивает к лестнице.       Возвращаться домой не хочется, но идти к кому-то другому после Артура (с его запахом, с его касаниями) не хочется того боле. Дима застывает на перепутье и все-таки сворачивает к дому, в котором вырос и из которого не позволяет себе уйти. Здесь все знакомо настолько хорошо, что Дима может с завязанными глазами, не касаясь стен, подняться и даже почту по дороге прихватить; сами ступени шепчут ему приветствия, тогда как прочие барьеры повседневно безмолвствуют.       Своими ключами Дима отпирает дверь, проскальзывает. У него походка не мягкая, а скорее уверенно-броская, с которой волк и должен шагать меж собак, но сейчас получается быть тихим. Вакуум серой квартиры проглатывает звуки, Дима снимает куртку, прислушиваясь — не вздрагивает, когда из соседней комнаты выходит тяжелой поступью отец.       Годы не уходят без подарков, и его жесткое лицо — некогда волевое, мужественное — все больше преображается. Уверенная стойкость, привлекавшая к нему людей, как ныне то же происходит с Димой, облезло, исхудало, морщины складываются в недоброе сообщение: этот человек много хмурится, много мимики, больше, чем надо, и глаза блеклые, с фанатичным огнем внутри затхлости. Фанатик, как есть. Дима понимает, что психика отца путем долгих стараний других сектантов повреждена, но все равно сердце ухает вниз — и этот-то человек некогда был ему папой?       До последнего держись. Расправь плечи, сталь в позвоночник вбей, чтобы спина была ровной, подбородок запрокинь и смотри сверху вниз, оставив нюансы роста придиркам. Дима в том же темпе, не сбиваясь, вешает куртку на один из крючков прихожей, стягивает кроссовки, идет — так, словно ничего, кроме него и его пути, не существует.       — Отродье, — бросает отец, закидывая еще один булыжник в колодец, и так доверху заваленный прошлыми попытками сломать.       Дима только пошатывается, когда прилетает удар по затылку, отскакивает, но уже поздно. Кулак под ребра выбивает дыхание и отдается гулким звоном в голове, и Дима захлебывается ночью, накидывающейся на него посреди дня, давится — а отец уже волочит его в комнату, за подстриженные волосы. Внезапное отчаяние, попытка вырваться, отец бросает на пол, пинает под бок. Боль, значительно больше которой отчаянная обида, заполняет пределы; над ушами раскатистое:       — Таких грешников, как ты, земля не должна носить!       Удары сыпятся, нет конца, но и абстрагироваться не выходит; Дима сжимает челюсти, но не скулит, он не щенок. Но и не атакует в ответ. Этот человек — его отец, папа, папа, кем бы он ни был, каким бы уродом ни стал, нельзя, это выше границ; переворачивается мир, расплываются очертания, а Дима чувствует оттеночно, как узловатые длинные пальцы зарываются в его волосы и оттягивают по пряди — нежно, вовсе не пытаясь причинить боль.       «Мне было легче сдохнуть», — думает Дима и именно поэтому еще живет. Когда прекращается приступ ярости, когда отец отступает, тяжело дыша, с презрением и отвращением глядя на искалеченное создание своей плоти и крови, тогда Дима поднимает на него взгляд. Тяжелее любых религиозных писаний, пронзительнее встречи с ангелами — взгляд, полный горькой ненависти человека, поклявшегося не мстить.       Дима сильный, он все вытерпит. Но есть то, что сделать он не сможет. И прощение, и месть относятся к этим «невозможно».       Никакой слабости; он поднимается на ноги с третьей попытки — сильно тянет низ живота, в прессе глухо клокочет, хрящи пережали глотку. Дыхание через раз, толчок сердца через два. Дима сжимает зубы до онемения в деснах и плетется на кухню — отец, исполнив ритуал и выпустив пар, уже исчез в своих покоях.       Дима долго пьет холодную воду, подставляет под струю лицо. Он много раз задавался вопросом, почему продолжает жить в одной квартире с этим тираном. Почему не даст отпор. Может, он и впрямь слаб, но уходить не хочет. Видит этого постаревшего мужчину с маниакальным блеском в глазах и все пытается найти в нем дорогого члена семьи. Не теряет надежду, что к отцу вернется разум, как наивно, по-идиотски наивно! Но Дима не уйдет. Его место должно быть здесь.       Голосом Артура раздалось: «Но ведь оно тебе совершенно не подходит».       «Нет, — отвечает Дима себе, вновь умываясь. — Только оно и подходит. Я его создал. И если Господь отца наказывает за грехи, то я это заслужил».       Сворачиваясь на кровати, Дима закрывает глаза — фантомным отпечатком, мимолетной иллюзией памяти чужие руки обвиваются вокруг его талии, привлекая ближе, крепко, словно боясь развеять мгновение и прийти в себя, ведь тогда придется отпустить. Дима тогда не хотел, чтобы Артур его отпустил. А чего хотел Артур? Ради чего ему все?       Дима опускает ладони на живот, стараясь прогнать ноющее ощущение, и затылок слегка холодит с непривычки.       Может, так будет даже лучше.