Яблоня и вяз

настойчивость.

      Дима с удовольствием бы пропустил сегодняшние уроки — уже наутро он обнаруживает, что не может толком нагнуться и разогнуться, чтобы не поморщиться. Вздыхает, усилием воли берет себя в руки и всячески подавляет боль, проглатывает и заталкивает в дальний уголок сознания. Это ни к чему. Более того, если он идет сегодня к малышне (а он, конечно, идет), то лучше вообще никак не выдавать сковавшего тело напряжения. С кряхтением столетнего старика — последним жалобным звуком, который он себе позволит, — Дима набрасывает зимнюю куртку и поправляет капюшон, выскальзывает из квартиры. Каждый раз душная пустота пытается его задержать, но у нее не получается — и мрак застывает, ожидая, пока он вернется сам.       Теперь в снег укутан весь город, целиком с застоявшимися автомобилями, козырьками подъездов и подоконниками, усыпанными так, что можно нового снеговика слепить. Дима смахивает с забора рядом слой пушистых снежинок, бесцельно забавляясь, катает снежок и пускает в соседний сугроб. Холод в ладонях оттесняет посторонние ощущения, становится немного легче. Дышать выходит со свистом — видимо, отец задел ребра. Ничего страшного. Жалости к себе Дима не переносит, даже с собственной стороны, так что игнорирует нытье организма и заставляет себя шагать ровно, уверенно, без размаха или лепета. Он достаточно сильный, чтобы выдержать. Это лишь один раз из десятков, когда ему перепадало.       Дима не спрашивает себя, когда это закончится. Отношение к побоям он даже не пытается выразить — само их существование негодования не вызывает. Отлично представляется их причина. Воспаленный мозг отца воспринимает это как необходимое наказание: отступника нужно покарать за неуважение к Господу, а кара — это боль. Потому и физическое, и моральное давление вполне объяснимы. Их психология скучна и банальна, даже жаль немного, что нет ничего изощреннее.       Диму не ломают удары, обжигающий ремень на спине или холодная вода в голове. Все это не так уж жутко, хоть привыкнуть и тяжело. Страшна не порка, даже не ее последствия — он благо парнем родился и вырос, организм стойкий. Страшно — это преграда, возрастающая между маньяком и жертвой в тот момент, как наносится первая травма. За вознесшейся до бесконечности стеной Дима не видит отца, не может до него докричаться. И жгучая ненависть, пропитывающая его, не из-за боли или невозможности уйти. Из-за того, что отец не пытается докричаться в ответ. Что он поддался своему горю и потащил за собой сына, перенося на него душевные страдания, позволив себе сойти с ума, не контролируя больше гнев и выплескивая его. Дима ненавидит его за то, что он сломался.       «Что за чертовы у жизни ходы, — думает юноша с тяжестью. — Заебало. Он не остановится, пока не убьет меня». И с морозом под сердцем понимает: нет, отец и тогда не остановится. Перейдет на мачеху, потом на других людей, обосновываясь их неверием. До самой гибели он не перестанет причинять вред окружающим, находя новые и новые выходы своей боли.       И в самые тяжкие моменты Дима не думал о смерти. Это было бы непозволительной слабостью — будто он не справился, поддался, опустил руки. То ли бешеная гордость захлестнула сердце, то ли он такой упрямый баран, но Дима когда-то решил жить, пусть и назло всему, и пока получается. Только сегодня он впервые задумывается, что так не может продолжаться всегда. Рано или поздно наступит итог.       Вспоминается Артур. Глаза, потерявшие радость, но не потерявшие сияния, как будто изнутри рвется нерастраченный свет. На него слетаются, взмахивая хрупкими крылышками, желающие тепла дети, на него и Дима обратил внимание, а теперь погряз в нем до ушей и не пытается даже выкарабкаться. Артур — весь такой обычный — оказывается неожиданно самым особенным. Как будто над ним собственная метка горит, маяк среди шторма. «Он нужен мне», — отмеряет следами по снегу Дима. Небо над его растрепанной стриженой головой матово серебрится.       Если Дима умрет, он не сможет видеть Артура — неудивительный вывод. Мертвым вообще многое не позволяется. Коснуться, увидеть улыбку, обращенную именно к нему, слышать голос. Столько благ, а с печальным финалом все оборвется. Дима может не быть важным для Артура, но обратное от этого не зависит.       Все равно, что он мужчина, сколько ему лет и кто он вообще такой. Это может быть только он. Это должен быть он.       Поверх ребер растекается синевой отметина родительской жестокости, а парень с темным взглядом и плотно сомкнутыми губами скрывается под сводами школы. День начинается по новой. Стрелки часов сдвигаются в заданном направлении.       Кажется, путь до класса началки стал знакомым до ужаса. Столько раз уже здесь проходил, что в мелочах отложилось в памяти; Дима лавирует высоким темным силуэтом среди местных гномиков, заглядывает в знакомый класс — и сразу лицом к лицу сталкивается с выходящим оттуда человеком. Ойканье, из рук валится папка — Дима сразу перехватывает, не давая бумагам упасть; при этом колющая боль охватывает от плеча до таза, и приходится подавлять приступ. Лбом человек чуть не въезжает ему в лицо, отстраняется с неловким вздохом.       — Дежавю, однако, — посмеивается Артур, отступая, принимая папку из рук подопечного.       — Вы не пострадали? — на всякий случай интересуется Дима, приглядываясь, но взбухших шишек не обнаруживает.       — Нет, а ты? — Учитель улыбается, но что-то не так. На секунду он и впрямь был рад Диме, всей душой, а теперь вдруг укрылся прозрачной неразрываемой пленкой и смотрит через нее, как через ограду.       — Нормально. — Мелькнувшее чувство может оказаться наваждением, и нечего тут пустяками маяться. Дима трясет головой, смешливо замечает: — Засмотрелся на отражение своей новой стрижки в окне.       — И правда, так мастерски сделана, что сложно оторваться, — с убийственно серьезным видом подтверждает Артур, в его лице плещется смех. — Раз ты сегодня такой красивый, можешь помочь с организацией сценки для утренника. Новый год не за горами, пора что-то придумывать. Хочешь быть главной звездой?       — Главную звезду мы на елочке повесим, желательно старосту моего класса, — закатывает глаза юноша. — С тех пор, как я начал ходить на уроки, она стала считать, что может мною помыкать.       Они проходят в сам кабинет; ребятишки уже рассаживаются по местам, возясь с цветастыми канцелярскими принадлежностями и споря на темы игр.       — Может, это ты не отказываешься? — хмыкает Артур. — Давно заметно было, ты не оставляешь просто так то, в чем можешь помочь.       — Да неужели? — сам за собой Дима подобной черты не замечал. — Вы обо мне лучшего мнения, чем я есть.       — Компенсирую, — неясно чему отзывается учитель. — Впрочем, для примера: тебя никто не заставлял сюда приходить. Репутация как у проблемного старшеклассника, который хамит преподавателям и устраивает всякие неприятности, а сам не стал отлынивать.       — Потому что в принудительном порядке.       — Добровольно-принудительном. И разве я заставляю тебя сейчас приходить? — Блеклая улыбка слегка касается его губ, точно птица самым кончиком крыла. — Ты ответственный, на тебя можно положиться. Вот люди и чувствуют.       Дима неровно пожимает плечами. Хотя Артур вроде как говорит ему хорошую вещь, создается ощущение, будто Димы оно не касается. Возможно, просто сказывается ноющая боль, тягучей смолой заволакивающая сознание. На уроках сидеть бесполезно, а для возни с ребятами он слишком мягко двигается. Как бы теперь не спалиться. Артур-то безоблачно выглядит, а присматривается всегда цепко, иначе бы не говорил столько. Ловит сачком бабочек, в сравнении с ними Дима сейчас — темный, заметный мотылек.       — Сейчас многие болеют, — продолжает учитель буднично. — Если так продолжится, к Новому году посадят на карантин. Тебе тоже стоит поберечься...       — Я с вами одним воздухом дышал, но не заболел ведь, — возражает Дима. При этом Артур странно дергается, но сразу поворачивается к дверям: приходит преподаватель из соседнего кабинета, заносит какую-то бумажку. Старшеклассник покорно дожидается, пока Артур вернется, и добавляет: — Приходить все равно буду.       — Такой повод отдохнуть от того, чтобы меня с ребятами видеть, ты что, — улыбается тот.       — А если я хочу вас видеть? — Застывает пауза. Разбивая ее стеклянную фигурку, Дима заканчивает: — И ребят. С детьми я лажу. А, сладости...       В круглосуточном он и правда отыскал большую упаковку конфет. Доверительно протягивает Артуру, чтобы тот проверил, и вместе они быстро раскладывают каждому второклашке на парту; до звонка остается всего пара минут. Наклоняться тяжело, но Дима только один раз фырчит — когда роняет конфету и приходится присесть. Пресс сводит, но разогнуться надо хотя бы для вида — Артур щурится позади, задумчивый взгляд скользит по спрятанной за рубашкой спине.       — Ты раньше не так сильно сутулился, — роняет он нейтрально.       Дима слегка горбится обычно — привычка. Так они с Артуром (человеком с идеальной осанкой) кажутся примерно одного роста. Однако сейчас его выдает куда большее напряжение в плечах, чем он в нормальном состоянии выказывает, и это удивительным образом замечает учитель, будто делать ему нечего, кроме как спину подопечного рассматривать. Это еще умудриться надо различить! Дима дергается, быстро вставая; от резкого движения в глазах вспыхивают снопы искр, но он даже не ойкает.       — Бывает, — невпопад отзывается он и скорее разворачивается, чтобы меньше было понятно. — Я на уроке нужен?       Артур не отвечает; блики играют на краях очечных стекол.       — Приходи на следующей перемене, — предлагает он совершенно равнодушно. Это как раз заставляет насторожиться, но видимого подвоха нигде нет.       На следующей так на следующей. Прогоняют его таки на собственный английский, и Дима топает различать прошедшее и настоящее, попутно пытаясь припомнить, делал ли домашнее задание и было ли оно вообще. Староста и впрямь наезжает с предложением организовать чаепитие или выезд на турбазу к праздникам, но Диме не особо интересно; раньше он бы поехал выпить, но к алкоголю давно не тянет, да и до этого зависимости не было. Привкус спирта кое-как скрашивал будни иногда, но в последнее время он и курит реже. Чудно. Благополучно получается отбиться от инициативной девушки, отговариваясь участием в делах «братьев меньших», второклассников, и обиженная староста идет выискивать другую жертву-организатора.       Дима кладет на лицо раскрытый учебник, запрокидывает голову и размышляет, почему Артур ляпнул про отдых от него. Считает, что от него можно устать? Если бы можно было, Волков бы наблюдал за ним двадцать четыре на семь триста шестьдесят пять дней в году. За ним вообще интересно наблюдать. Он, наверно, поэтому еще с начала осени оторваться никак не мог.       На перемене, как и положено, он возвращается к началке, но с удивлением не обнаруживает привычной малышни. Зато Артур с тем же безразличным видом, излучающим пассивную агрессию, перехватывает его за локоть, заталкивает в кабинет и прикрывает за собой дверь. Дима в смешанных чувствах отступает к столу, когда учитель рывком приближается.       — Сними рубашку, — на полном серьезе заявляет он.       — ...че?       Светлые брови выгибаются.       — Мне ее с тебя снять или сам справишься? — Тон у Артура все такой же спокойный, но в нем прорезается камень за слоем мягкой травы. Дима оценивающе хмурится, но решает не перечить. И так ясно, что его с поличным схватили, а любые отговорки только больше вызовут подозрений. Недовольный юноша тянется к воротнику и начинает по пуговице расстегивать.       — Зачем? — ворчит он. На мгновение приходит в голову мысль пошутить про скрытые намерения, но Волков поспешно ее прогоняет: это точно заденет, а ранить Артура он не желает.       — Надо, — отрезает тот. Видимо, неторопливость Димы не подходит ситуации, и он присоединяется, быстро (почти что умело) расстегивает остальные пуговицы. Ткань спускается с плеч, нашивка покалывает кожу на груди — в кабинете тепло, но не душно. Дима с вызовом смотрит на Артура; тот закрывает глаза мучительно, затем открывает и смотрит. Без эмоций.       Перед ним разворачивается зрелище не самое приятное. Тело у Димы подтянутое и вполне себе крепкое, и, может, даже приятно было бы на него смотреть — не порти его подкожный узор из расплывающихся пятен. Синяки покрывают грудь, спускаясь от правой ключицы до ребер с левой стороны, живот похож на отбитую тренировочную подставку — размывается нездоровым оттенком. Ничего удивительного, что Артур страшно бледнеет, как будто это его избили, а не Диму, а его руки, еще держащие края рубашки, трясутся и сжимают ткань с неосознанной силой. Томительные секунды мужчина старается совладать с собой, и Дима отводит взгляд — все равно не может перестать смотреть, реакция важна настолько, что забываются окружающие обстоятельства.       — ...кто? — сдавленным голосом, словно его душат, держа тисками, произносит Артур. — Это ведь не твоя стая...       Смысла отпираться Волков не видит. В конце концов, ложь не бывает во благо, а он как-то и не привык выкручиваться. Странно только, что Артур так испугался: не похоже, чтобы он редко наблюдал ушибы, с детьми же работает. Когда первое понимание отступает, мужчина мрачнеет так очевидно и открыто, что Диме становится еще больше не по себе. Мало того, что человек, который в каком-то смысле его привлекает, раздел его посреди пустого кабинета, так еще и не пытается спрятать угрюмость, как обычно.       — Все сложно, — говорит Дима. Чувствует, как руки на его рубашке сжимаются еще сильнее, и жалеет о своей неоткровенности. Как будто Артур дышать перестал, ожидая ответа. Старшеклассник бросает пустым тоном: — Отец. Мы не очень ладим.       — «Не очень», — повторяет Артур, он все темнее и темнее, словно над головой сгущаются страшные сумерки.       — Совсем, — поддается Дима. Каждое слово приходится вытягивать крюком, вытаскивать из омута. Звучат фразы отрывочно, через силу, и время от этого кажется таким же скачком через пригорки. — Я говорил: он сектант. Помешался. Я для него — грешник.       — Отец тебя избивает, — голосом настолько неживым, что сравнимым с окружающим статичным миром, подводит итог Артур. — Давно?       — Давно. — Уголок рта дергается, и Дима опускает голову.       Артур как будто хочет что-то сказать: его дыхание сбивается, но звуки так и не доносятся. Учитель медленно разжимает побелевшие от напряжения пальцы. Отводит их, приподнимает и еле ощутимо застегивает рубашку, снова по пуговице, не дотрагиваясь до скрываемой кожи. Становится прохладно, но под трепетными не-прикосновениями Артура растекается тепло. Дима не смотрит на него, а мужчина молчит. Отпускает его рубашку и делает небольшой шаг назад. Так ничего и не говорит, хотя часы над дверью указывают, что пора забирать второй класс с физкультуры.       — Давай поговорим после уроков, — очень тихо просит Артур. Отблеск светло-зеленых глаз красится чистотой. — Пожалуйста, не уходи.       — Ладно, — с пересохшим горлом соглашается Дима. Идти домой он все равно еще не собирается, как и навещать пацанов с района.       Обещания надо выполнять.       Шаги тяжелые и кажутся замедленными. Учеников Артур уже раздал по рукам заботливых родителей, так что вокруг приходит в себя тишина. Это крыло вымирает после обеда: без своего низкорослого населения оно не имеет ценности. Но Диму тут ждут, и он не пытается сбежать. Все еще стеклянно-мрачный Артур без лишних слов усаживает его на свой стул — единственный высокий в классе, говорит раздеваться, а сам роется в небольшом серебристом чемоданчике с красным крестом. Достает тюбик с мазью, и Волков, поначалу настороженный и готовый давать решительный отпор, несколько сбит с толку:       — Вы в медкабинет не поведете?       — А ты пойдешь? — с сухим смешком бросает через плечо Артур.       — ...Нет.       — Я так и понял. Значит, обойдемся мной. Снимай рубашку. И... где еще?       — Это все, — тут Дима совсем немного хитрит, но стягивать брюки перед мужчиной он еще не готов. Артур согласно кивает и отвинчивает у тюбика крышку. Встает напротив, опираясь на край стола, и склоняется к Диме. Точные размеренные движения: он столь вольготно касается обнаженной кожи, не вкладывая никакого смысла, что Диме становится стыдно за жар, растекающийся в каждом участке тела от этой случайной заботы. В кабинете светло, и на подоконниках копится снег, но куда его холоду дотянуться до человеческого тепла. Дима должен держаться, и морозящая мазь на синяках должна в этом помогать, но выходит все как обычно неправильно.       — Можешь рассказать, — тихо говорит Артур, не отрываясь от занятия. — Я не буду донимать, если не хочешь. Но выслушаю.       Он просит снять замки с самой дальней из дверей — толстой и тяжелой, как в бомбоубежище, обвешанной цепями. Сюда не доходил никто из нынешних знакомых, тем более не пытался сломать непробиваемые преграды; за этой непреодолимой стеной — беспомощный мальчик с кровью пушистого друга на руках и не по-детски угрюмым взором. Диме и в голову прийти не могло, что однажды кто-то об этом спросит. Что кому-то будет до этого дело.       — Когда мне было десять, меня сбила машина. — Не придавать значения получается легко. Прошлое — лишь бесплотные призраки, они не причинят ему вреда, Артура тоже не тронут. — Пока я был в коме, родители поссорились, и мама исчезла. С тех пор отец ударился в религию. Секта его засосала, он уже не стал выбираться. Совсем крышей поехал. Начал бить.       — И ты никому не сказал? — с горечью вздыхает Артур, и без того читая ответ в усмешке.       — Нет, конечно. Это касалось только его и меня. Да никто бы и не помог.       Артур втирает мазь кончиками пальцев, затем ладонями, увеличивая поверхность соприкосновения. Запястья над отечными местами снимают любую боль, излучаемое тепло другого тела пробирает до глубины. Внутри Димы безостановочно растет дрожь — протяженная, не мелкая и суетливая, как от волнения, а с терпким привкусом иного чувства. Подавлять их все труднее, Дима вгрызается в рассудок и заставляет его взять верх, хотя томление никак не желает отступать.       — Я бы помог, — совсем тихо произносит Артур.       — Вас тогда рядом не было.       Учитель заглядывает ему в глаза — с сожалением, с обреченной тревогой. Видеть его таким невыносимо, и Дима сам на себя сердится, отшатывается, чтобы горячие ладони не гладили его по отметинам.       — Сам справлюсь. Не вмешивайтесь.       — Как? Я не могу это оставить. — Артур покорно принимает факт, что Диме неприятно, и убирает ладони. Случайно кажется, будто он вот-вот прикоснется снова — выше синяка на ребрах — но только импульс по руке пробегает, заставляя сжиматься мышцы.       — Не вмешивайтесь.       Холодным становится и его лицо. Холодным и рассерженным. Но одновременно с этим сохраняет теплоту, концентрированную, как жидкий солнечный свет, и всеобъемлюще летнюю в надвигающейся стуже.       — Гордость не доведет до добра именно сейчас, — произносит он отчетливо и глухо. — Не забывай. Принимать помощь — это вовсе не должно быть стыдно.       — Да не в том дело, — слабо огрызается Дима. Плечам становится холодно.       — В твоих глазах я настолько плох, что не могу помочь?       — И не в этом! — голос против воли повышается, и у учителя дергается уголок рта. Он точно собирается сказать что-то, но в тот же момент зимний ветер ударяется в окна, Дима, и без того напряженный до крайности, срывается — поддаваясь импульсу, он резко тянет мужчину на себя. Бьются колени об колени, Артур рефлекторно чуть разводит, избегая столкновения, обе руки вытягиваются по сторонам от головы Димы, чудом не позволяя телу потерять равновесие. Ощутимо прибавляется тяжесть, Дима откидывается назад — вплотную к нему, прижатый обстоятельствами, но никак не собственной волей, на его коленях оказывается Артур. Неловко до идиотизма. Достаточно плохо, чтобы только теперь уловить легкий запах того нейтрального шампуня из маленькой ванной.       Руки смыкаются за его поясницей, обволакивая и сжимая с немалой силой, сразу становясь преградой — из захвата не вырваться, пока Дима сам не позволит. Чтобы удержать равновесие, учителю приходится держаться за плечи юноши, соприкосновение жжет огнем; Артур выглядит легким, но он все же мужчина, весит ощутимо. Он слегка разводит ноги, перестраиваясь, чтобы сесть более-менее удобно — понял, что так просто Дима его не отпустит. Поза новая, и Волков чувствует: настал тотальный пиздец, даже другого слова не находится, потому что Артур прижат к нему практически вплотную, а собственное тело реагирует совсем не так, как должно. Или, наоборот, как должно. Здесь понятие правильности двойственное.       Пульсация пронизывает каждое волокно. Сразу забываются и срывы отца, и боль в полученных вчера травмах. Перестает иметь всякое значение, что сюда могут войти и на и так не лучшей репутации Артура будет стоять кровавый крест. Почти крышу сносит от одного ощущения, что тот, кто ему нужен, так томительно близко, что его дыхание на собственных волосах. Дима утыкается лбом в скрытую тканью ключицу учителя и замирает, стараясь немного образумиться, суматошно бьющаяся в голове мысль не отпускает — а потом чувствует, как те же пальцы, что держали сигареты и отстригали по пряди, в его волосы зарываются. Ласково. Совсем без намека. С нежностью, от которой внезапно хочется взвыть — потому что она вовсе не принадлежит никому.       — Все будет хорошо, — говорит Артур тихо, почти шепчет, касаясь щекой макушки ученика. — Я тебя не оставлю. Мы разберемся с твоим отцом...       Диму с головы до ног окатывает дичайшей стужей, мигом выедающей внутренности, сжигающей в белый пепел ожидания. По-настоящему больно становится только теперь. Артур не просто не замечает, что Дима чувствует, но и естественно воспринял его жест как жест человека, нуждающегося в поддержке. Ребенка, которого нужно утешить. Эта нежность настолько жестока, потому что направлена на Диму, которого видит Артур, а не Диму, какой он есть.       Объятия разжимаются слишком легко и слишком тяжело одновременно, и Дима почти отталкивает мужчину. Артур как ни в чем не бывало выпрямляется и смотрит вопросительно: не понимает, что он сделал не так. А ведь он поступил правильно. Где-то глубоко под коркой Дима все еще надеялся, что однажды кто-то попытается его утешить. Но если выбирать, то он бы хотел, чтобы Артур утешал его, видя в нем мужчину, а не несчастное дитя. Чтобы Артур был с ним ласков потому, что ему так самому хочется, а не потому, что так надо.       — Это только мое дело, — рычит сквозь зубы Дима. — Не ваше.       — Мое тоже, — возражает Артур, хмурясь. Волков поспешно натягивает рубашку, застегивает на все пуговицы, царапая кончик пальца жесткой школьной нашивкой.       — Слушайте. — Дима встает, сразу вырастая в соотношении; Макееву приходится взгляд поднять, чтобы видеть лицо подопечного. Дима говорит отрывисто, подгоняя себя: — С этим я должен разобраться сам. Мне не нужны ни жалость, ни помощь.       Он замолкает, не договорив. Артур склоняет голову.       — Ты всегда можешь прийти ко мне, – мягко звучит его голос. И, словно подкрепляя уже сказанное, он повторяет: — Всегда.       «Я хочу его», — внутри беснуется ток, разрядами напрягая каждую клеточку тела, и Дима поспешно выходит из кабинета. Так, чтобы худшее Артур не успел заметить. Чтобы между ними не возникло еще больше неловкости, потому что от такого она точно взлетит до небес.       Волков знает, чего желает, но не знает, как этого достичь. В чем тогда смысл любых его стремлений?