Яблоня и вяз

надежда.

      Это похоже на сумасшествие. Оно не отпускает, только ввинчивается глубже в тело, смешиваясь с кровью и вытягиваясь в стальные жгуты; сворачиваются, перевязываясь бантиками, нервы, и хотя движения даются легко, остается ощущение привязанности. Куда бы Дима ни смотрел, где бы ни находился, мысли неизменно возвращаются к одному человеку. Это настолько ново, настолько ярко и настолько сильно, что расшатывает устойчивость и превращает свободные часы в пытку. «Прочь из моей головы» не сказать — не сработает, а как еще бороться с навалившимся, Дима не знает. Сегодняшняя сцена стоит у него перед глазами и мешает, раздражая в отношении всех прочих людей. Он хочет быть не здесь, но сюда приходит — пацаны со стаи, человек шесть в этот раз, базарят ни о чем, и Волков вынужден слушать их треп, прогоняя через себя, как через мясорубку, случайные фразы. Обрывки не остаются в памяти, но шум посторонних делает немного легче. Хоть эти отставшие в развитии существа и надоели, они хотя бы неплохо отвлекают от действительного.       Под подбадривания Санька мешает пиво с энергетиком, глотая то из одной жестяной банки, то из другой. Делать ему больше нечего; Дима роется в воспоминаниях о прочитанном, но не находит, опасно ли такое сочетание. Взорваться малому позволить нельзя, а вот если ему просто худо побудет — так поделом.       — Редко ты теперь появляешься, — хмыкает Рыжий, закуривая. У него новые сигареты, дым со сладковатым привкусом, как будто ему девки не хватило, вот и душится. На вожака он смотрит с вызовом, но даже так слегка трусливо, потому что все тут в курсе: Дима шутить не любит и издевок не переносит. Впрочем, сегодня Волков настолько поглощен своими думами, что даже не огрызается.       — Не все хуи пинать.       — Началка засосала?       Засосала, ага. Хочется отвесить затрещину уже за это слово, потому что при одном его звучании представляется не то, что надо. Дима, с убранными в карманы куртки руками, чувствует, как сжимаются пальцы, царапая короткими ногтями ладони. Еще хранит тело отпечаток тепла, когда грудь к груди и объятия за поясницу, Артур в его руках слабо пахнет нейтральным шампунем и поглаживает по голове, как дитя малое. Будто бы нечего ему больше делать, как учеников успокаивать. Пусть не считая Диму ребенком, все равно ставит на один уровень по необходимости в поддержке. Но Дима выживал и без утешения — столько времени терпел побои и презрение, сейчас ему не с чего слабину давать.       — Не твое дело, — хмыкает Дима сухо. Его сейчас не вывести из себя, слишком далеко душа и разум, и Рыжий отстает, разочарованный. Даже куснуть не получилось как следует, бесполезная попытка.       А вот Санька его примеру не следует. От ядреной смеси его начинает распирать изнутри — воздушный шарик, заполненный магмой, тикающая всеми конечностями и правым веком бомба. Вот-вот лопнет, разом все сметет. Его аж потряхивает от переизбытка энергии, глаза мигают светофором, а губы шевелятся, не издавая звуков. Начинается снег, оседает на всколоченных волосах, удивительно, что не тает от соприкосновения с почти горящим придурком.       — И че там как? — прыгающим голосом нахально осведомляется Санька. У него шарики за ролики закатываются; дай сейчас ему в ладонь весь шар земной — повертит на пальце, как баскетбольный мяч. Отвечать на провокации нетрезвых больных пацанов Дима не собирается, но внутри дергает струной раздражение: однако же прикопались. Волков никогда не открывал им нараспашку душу, а они все же возомнили, что могут совать носы в его личное и там ворочаться.       Остальные подбираются, поджимаются, глаза их загораются любопытством — ждут шоу. Удовольствие такое Дима им предоставлять не хочет, так что заставляет внутреннее недовольство примолкнуть. Санька не контролирует себя, совсем крыша поехала. Навязчиво-липкими впечатлениями касаются плеч призраки ладоней, не таких жестоких, как у отца, совсем других, и Дима сжимает челюсти, стараясь выкинуть и эти иллюзии.       — Вожак, вожак! — Санька все не успокаивается. Дима и без того едва сдерживается, чтобы хоть не рыкнуть; его вконец изводят мысли об Артуре и случившемся, некуда податься от самого себя, а тут какой-то идиот чиркает спичкой близ облитого маслом стога сена, и кто его просил лезть? Авось и повеселятся сегодня ребята, если Санька продолжит трепаться.       — Притухни, — дружески советует ему Дима.       — А че? К своему преподу поведешь? — усмехается широко и дерзко Санька, не успевая подумать, на кого тявкает. — Видал я его, ха! Хлипкий такой, пиздец. Повезло ж тебе с этим старым педиком—       «Ты заметил, значит... мне нет оправданий», — тихо и потерянно.       Санька оказывается лопатками на асфальте единым ударом — мощный бросок вперед Дима совершает, не задумавшись, прикладывая парнишку к едва застланной снегом земле вплоть до провала в дыхании. Оплеуха пришлась Саньке по виску, голова гудит колоколом, никто вокруг ничего не успевает осознать, когда Дима уже победно выпрямляется, оглядывает широко собравшихся. Мрачная собранность и как никогда отдаленность — видит шакалов, но не видит друзей.       — Кто ваш вожак? — рявкает Дима с глухой угрозой. Раздаются шелестящие «ты», и он бросает, блеснув клыками: — Не забывайтесь.       «Я не похож на них, потому что стараюсь тянуться выше, а они в подобном не нуждаются». Он все отлично понимает, как и то, что нет разницы — с ними он или без них, потому что ничего это не меняет. Дима остается собой, где бы он ни был. Под пинками отца, с алкоголем в компании койотов или в кабинете началки под присмотром бесцветно-нейтрального учителя с отчего-то очень ярким и заливистым смехом — Дима не может быть кем-то другим.       Руки чешутся еще кому-нибудь тумаков отвесить, но Санька, охая, понемногу садится и уже помалкивает, а агрессии Дима больше выхода не даст. И так сорвался. Видимо, от отца недалеко ушел, отвратительно.       На несколько дней Волков перестает приходить в школу.       В своей комнате с серыми стенами он листает в телефоне скачанные книги. Переходит с классики на учебники по истории и обратно на художественную литературу, убивает время всевозможными способами, лишь бы на себя не отвлекаться. Он тогда и впрямь не ожидал, что Артур окажется у него на коленях и что Димино тело так живо отзовется. Да с любой девчонкой из тех, с кем он спал, не было столь острой и быстрой реакции! «Главное-то не это», — одергивает себя Волков. Ничего страшного в возбуждении нет, физиология типична и предсказуема, хоть сейчас и удивила немного.       Главное — это Артур. То, что привязанность Димы не физическая, а моральная, и если можно было бы объяснить влечением, он был бы оправдан. Но так нельзя. И что делать?       Телефон звонит на третьи сутки. Волков без задней мысли берет трубку, ожидая услышать хриплого Рыжего или бас Валька, но слышит только тишину на том конце. Дыхание тает, растворяясь в проводах над городскими просветами. Электричество танцует в опасной близости от сырых балконов, занесенных снегом, и зима вальяжно закидывает сугроб на сугроб и гордо задирает подбородок, обнажая белую глотку промерзшего льда.       — Дима? — раздается как всегда спокойный тон, не слишком низкий и не слишком высокий, но теперь в нем словно робость проглядывает. — Добрый день.       — ...Артур? — Волков моргает, тупо пялясь в стену, затем выпрямляет спину, неясно перед кем стараясь выглядеть приличнее. — Э, здрасьте.       Не сильно верится, что это не мираж. Дима дает себе ладонью по лбу, пытаясь привести в порядок мысли, и удается вполне ухватить дальнейшие фразы:       — Когда я спросил, ответили, что ты не был на своих уроках. Кгхм... Ты в порядке?       Он так осторожно пытается подобраться к щепетильной теме Диминого состояния, что даже трогательно. Юноша выдыхает себе под нос, не зная даже, как реагировать. Артур, видимо, переволновался — они только поговорили об избиениях и отце Димы, и тут он исчезает, не появляясь в школе! Легко можно вообразить, что с ним сделали что похуже обычной порки. И все-таки всего три дня, что-то Макеев поторопился.       — Да. — Косноязычие как данность. Дима цыкает и продолжает: — Что-то случилось?       — Нет... Я просто звоню спросить. — Артур не договаривает, и это ощутимо. Он заминается, но затем вздыхает: — Извини.       — За что? Вы не сделали ничего плохого.       «Это я сделал, когда вас на себя потянул». Отрицать свою вину Дима и не будет, он отлично понимает: сам налажал, а как исправлять ситуацию — без понятия.       — Я впредь не буду вмешиваться в это, — мягко произносит так далеко и близко одновременно Артур. — Если ты считаешь, что должен справиться сам, я доверяю тебе. Ты... возвращайся. Обещаю, я больше не стану на тебя давить.       — ...я вам не обидчивая барышня, чтобы запираться из-за такого, — фыркает весело Дима. Настроение отчего-то ползет по показателям, даже слишком быстро. Слышать голос мужчины у самого уха приятно, пусть в несколько искаженной версии. — Я отлеживался. Завтра приду.       Возможно, он воспринял Димину злость перед прощанием как недовольство, что Артур слишком настойчив. «Решим твою проблему», — сказал он, а не факт, что Волков этого хотел. Тогда можно понять, почему теперь учитель извиняется. И все равно на языке остается невнятный привкус, будто они вновь сказали друг другу не то, что надо было. Опять что-то упустили или не дали прорваться.       Но он позвонил. Все-таки позвонил, чтобы лично узнать, в порядке ли Дима. Волков чувствует себя по-дурацки довольным.       — Хорошо. Тогда до встречи, — улыбка чувствуется и без необходимости видеть.       — До встречи.       Артур прерывает звонок первым, и Дима телефон от уха отодвигает, даже дивясь проблеску разочарования. Зато в школу ему железно нужно явиться — еще и синяки поджили. Он только сейчас додумался использовать это как оправдание, вот и удалось Артура провести, получается. На самом деле проблема в другом. Дима не представляет, как снова поведет себя, когда Артур окажется так близко. И что будет чувствовать. Он всегда так полагался на свои интуицию, знание себя и своих пределов, своих поступков — и не ожидал, что всего один человек способен заставить усомниться даже в самом себе.       И на следующий день Дима, выполняя обещанное, идет в школу, загребая светлыми кроссовками снег и морозя лодыжки, шагает по знакомым до трясучки улицам. И еще на ступенях здания сталкивается с Артуром — узнает его со спины, в другой куртке (уже зимней), неясно как вообще, но узнает. А учитель оглядывается через плечо, тоже невесть как чувствуя, и улыбается ему — кратко и пусто, но ему.       Все возвращается на круги своя. Ничего впечатляющего или потрясающего, но особенной кажется всякая мелочь. Улыбки и слезы, горести да радости; Дима растворяется в повседневности, переставая считать дни и впервые — не из-за скуки. Как будто тридцать низкоросликов-восьмилеток и их предводитель в светлых очках внезапно залили его жизнь цветами, превратив тоскливый быт в заполняемую постепенно раскраску. Так стало гораздо лучше. Даже появился какой-то смысл.       Дима бы отдался беззаботным будням, забывая пустяки, но время само напоминает о себе. Уже в середине декабря не протолкнуться в магазинах между полками с гирляндами и шариками, подарками обрастают прилавки, в каждом торговом центре — стойки, забитые до отказа сувенирами. Маленькие Санты в снежных шарах, пушистые фигурки северных оленей, веночки с ягодами и новогодние елки размером с ладонь: повсюду вдруг вспыхивает праздник, погребая под собой прочие детали, и настроение поднимается до максимума.       Вместе с тревогами — у старших классов идет волна сложных контрольных и пробников; учат до посинения. Все пытаются разделаться с долгами, чтобы перейти в следующий семестр, а Дима раньше на это гвоздь забил и теперь не беспокоится. Он успешно пишет пробные экзамены, а оценки за четверть и не думает исправлять: за кучу пропусков ему проставляют красивые ряды лебедей, так что похвастаться особо нечем. Учителя косятся с подозрением: прогульщик с кучей проблем и хвостов абсолютно плюет на их закрывание, а на уроки все-таки ходит и даже работы сдает на хорошие баллы. Что с репутацией Волкова творится — фиг поймешь. А ему и дела нет — он просто приходит к началке, водит малышню вместе с Артуром по куче мероприятий и развлечений и даже спонтанные драки в школьных коридорах не устраивает, как любил делать еще года с два назад.       — Ты так изменился, — улыбается девушка-староста, оттягивая длинную темную косичку. — Ответственнее стал.       — Ответственность у всех своя, — отзывается Дима равнодушно. Второклассники уже разошлись, а придумать повод навестить еще работающего Артура он не может. Черкает в блочной тетради несколько пунктов из экзамена по математике — надо разобрать тему на досуге.       — И в чем же твоя?       — Тебе и не нужно знать. — Дима закрывает тетрадь. Вспоминает наконец-то: ее зовут Лена. — Лен, иди по своим делам. Мне есть, чем заняться.       Девушка выглядит так, словно ей пощечину отвесили, но иначе она бы не поняла, видал Волков таких особ. Она, может, и не пытается ничего добиться, но сама себя обманывает. Он же ей лгать не будет. Если его в этом мире кто и интересует, то это не семнадцати-восемнадцатилетняя одноклассница. Это человек совсем другой. Интересно, отвяжется ли она, если Дима заявит, что предпочитает мужчин старше на поколение? Даже не так: одного мужчину.       Он че, девчонка, придумывать причины для появления? Хочется и пойдет. И Дима приходит к Артуру, садится за первую парту, вытягивая слишком длинные для нее ноги, и пересекается взглядами с учителем. Тот даже перестает журнал заполнять.       — Вы празднуете Новый год? — спрашивает Дима.       — С классом будут елка и чаепитие. — Артур оглядывается на стоячий календарик. — Двадцать седьмого. Ты, разумеется, приглашен, ребята будут рады.       Они воспринимают Волкова как естественный элемент своих будней. Даже забавно, обычно такого не происходит — Артур единственный учитель, у которого в помощниках кто-то вообще есть. Да Дима и не нужен ему, но приходит, а Макеев не прогоняет, находя работу даже тогда, когда ее нет.       — Не, я о вас, вы сами празднуете? — Цели у вопроса нет; Диме нечего ему предложить, позвать тоже некуда, так что спрашивает он из чистого интереса.       — Не праздную, — бесхитростно отвечает Артур. — Как-то и привычки нет.       — Понятно. — Вопрос в глазах учителя не игнорируется, и Дима сам отзывается: — Да и мне никак. Отец и его жена пропадают в своей компашке, к празднику вообще невменяемые.       У учителя дергается уголок рта, неозвученное воспоминание замирает и подрагивает в интервале, но он решает озвучить:       — Я могу помочь?       Дима пожимает плечами: он и правда не знает. И надо бы решить что-то и как-то ответить, иначе Артур так и не успокоится, но выходит только беспечное:       — Детишки спектакль ставить будут?       — Да. — Взгляд Макеева теплеет. — «Красную шапочку». Правда, ее объединили заодно с «Белоснежкой», чтобы было больше гномов, и «Золушкой», чтобы девочки могли покрасоваться в платьях, и откуда-то там появился рыцарский турнир... Но роль Волка свободна. Угадай, кого ребята попросили позвать?       — Меня, серьезно? — изумляется Дима.       — Да, почему бы и нет? Волков будет Волком, все закономерно. — Артур посмеивается. — Ты недооцениваешь детскую любовь. Ты для них уже стал как старший брат, даром что возишься с ними и мириться вынуждаешь. Так что, ты согласен?       Организацией новогоднего выступления перед школой всегда занималась группка активных одноклассников, и Дима раньше участвовал с ними. Затем же удалился и перестал мелькать. Сейчас старшеклассников и не трогают, позволяя спокойно сдавать зачеты за семестр и готовиться к экзаменам, но раз свое время он уже упустил...       — Ага. Вы сами играете кого? — Дима широко улыбается. — Дайте угадаю, Дед Мороз?       — Да, как догадался?       — Тык вы единственный учитель-мужчина по всей началке. Ха-ах, жду не дождусь увидеть вас с бородой!       Артур прыскает, пытаясь сдержать смех, и он искрится — как тот снег под фонарями, неприметно поначалу, но радостно, и каждое маленькое изменение в чертах лица его Дима может увидеть. Он никогда не отводит от него взгляд, всегда ищет силуэт, даже обрывочек тени. Может, стоило понять это еще осенью, когда все только начиналось. А ныне время летит во весь опор, и Дима не успевает даже оглянуться.       Дальнейшие дни превращаются в подготовку. Классный кабинет украшают вырезанными из бумаги снежинками и шариками, фигурки-оригами вешают на протянутые под потолком прочные нити, а вдоль карнизов наматывают цветную мишуру. Второклашки бегают довольные, хотя по утрам, когда они только приходят, на улице еще темно. В желтом коридорном свете они обсуждают, что хотят в подарок на Новый год, и повторяют привычные игры. Дима бегает по двору с Аленкой на плечах, имитируя скоростной автомобиль, и девочка смеется, обхватив его за шею. Артур устраивает урок, на котором приносит электрическую гирлянду и раскладывает по окнам, в переменчивом свете и без других источников рассказывая новогодние сказки и предлагая детям рассказать свои.       В предпраздничной суматохе Дима перестает задумываться о родне. Отец с головой затянут в сектантские дела — ему нужно многое организовать к Рождеству и следующей за ним неделе, когда у них какие-то особые ритуалы, дома родитель почти не появляется. Мачеха пашет вместе с ним, и, по сути, дом постоянно пустует. Может, отец и хотел бы руку поднять, но у него не хватает времени проучить сына-грешника, что Диме только удобнее. Он пропадает в школе, а по вечерам периодически появляется в стае, чтобы не слишком там расходились — пацаны собираются на последнюю ночь года идти бухать, а Дима, в принципе, не против, заняться все равно нечем.       Выкладываться на полную ему давно не приходилось. Теперь же надо строить ребят на репетиции, приглядывать, чтобы разрозненные группки, занимающиеся разными делами — кто-то костюмы готовит, кто-то уже отрабатывает выход на сцену. Артур воодушевленно порхает от одной команды к другой, он на все руки мастер: кажется, нет ни одного, к чему он не был бы способен. Когда на Диму нахлобучивают шапку с меховыми ушами (кто-то из родителей временно пожертвовал) и заодно натягивают рукодельную маску с мехом по краям и нарисованной злой пастью, к ней нужно подшить еще тряпичные зубы — Артур придвигается, второй высокий человек среди маленьких кустиков-детишек. Иглой он управляется аккуратно, Диму придерживает не за маску, а за подбородок, чтобы головой не вертел.       — Ты видишь в ней что-нибудь? — спрашивает он.       — Ага. Хотя было бы круто, появись Волк на сцене, чтобы упасть, — похохатывает Дима. Пальцы у Артура совсем не жесткие, от них веет теплом.       — Запоминающаяся сценка, — веселится учитель, пришивая ему завершающий клык. — Отлично! Считай, к выходу ты готов! У тебя же есть черные вещи?       — Да. — В принципе, большая часть вещей Димы черная, с вкраплением серого и белого. Гардероб у него совсем небольшой, но одежда в хорошем состоянии — он за этим следит. В конце концов, денег не так много, чтобы покупать много шмоток на каждый случай жизни.       Повсюду играет новогодняя музыка, иностранные песни про Рождество. Дима даже наслаждается этой атмосферой — возня, кутерьма, куча мелких заурядиц создает пеструю картинку приближающегося праздника, который нужно встретить и проводить замечательно, чтобы детишкам было, что потом вспоминать. Не имеет значения, празднует ли Дима, празднует ли Артур, потому что они уже празднуют вместе с ребятами. В утро перед елкой Артур притаскивает гигантскую коробку, чудом уместившуюся в объятиях крепких, но худых рук, и Волков поспешно ее отнимает. Восхитительно пахнет сладким.       — Подарки, — поясняет Артур, — спасибо. Ставь сюда... Вот так. На чаепитии будем доставать и по очереди вручать всем.       Блестящие праздничные пакеты, перевязанные ленточками, на каждом — бирка с именем. Пакеты полупрозрачные, и Дима заглядывает в несколько. Конфеты, мандаринки, всякие мелкие безделушки — но уже у каждого свое.       — Вы индивидуально подбирали? — удивляется он.       — Родители скидывались, а потом мы с ними обсуждали все варианты, — рассказывает Артур, пересчитывая подарки. — Решали, что какому ребенку больше понравится. Это должен быть запоминающийся день!       Дима не помнит, чтобы какой-либо другой учитель так запаривался, но оттого даже горд становится, хотя, казалось бы, ему незачем гордиться за Артура. Он удивительный преподаватель, лучше многих.       Родители приводят детишек, здороваются с Артуром, сразу знакомятся с Димой. Тот выглядит вполне прилично, сильно отличаясь от себя же полгода назад, и подозрений плохих не возникает — по рассказам их чад непонятно, кто он, молодой практикант или заменяющий, но впечатление производит хорошее. К тому же, поздоровавшись с учителем, второклашки сразу льнут и к Диме, глядя на него снизу вверх с щенячьим восторгом, так что родители решают: не так и плохо. Дети чуют хороших людей. И хоть хорошим себя Дима не считает, он не собирается упрямиться и портить репутацию Артура.       — Нет Алены, — пересчитывая по головам одетых в сценические костюмы малышей, обнаруживает Артур.       — Я выйду, может, она только пришла, — машет ладонью Дима и скрывается из кабинета.       Аленку он и впрямь обнаруживает, но на общей лестнице. Школа погружена в предвкушение, ажиотаж царит даже в коридорах, стойким предчувствием чуда стынет в воздухе. По ступеням никто не бегает, лишь изредка скользят школьники. И маленькая девочка, сидящая у основания. Рядом — упаковка с платьем и рюкзачок, колени притянуты к груди, плечики трясутся. Дима мягко окликает ее, садится поблизости.       — Чего ты, солнышко? — предельно ласково, как получается, произносит он.       — Мама не придет! — всхлипывает Аленка. — А папа опоздает! Они совсем не любят меня!       Конечно, у них могут быть свои причины. У взрослых полно своих проблем, которые порой сложно объяснить ребенку, мало смыслящему пока в жизни — что-то случилось или что-то задерживает. До чада не донести, проще отговориться. Однако и с другой стороны стоит смотреть — для Аленки это неимоверно важно, важнее, чем может понять любой взрослый человек. Чтобы на ее праздник, на нее пришли посмотреть родные. Чтобы они были в зале, когда она будет показывать все, что может. Чтобы ее веселье разделили близкие. Дима прикрывает глаза, вспоминая невольно собственных родителей — если бы отец потом хоть раз навестил его... Видимо, и в нем еще горит горькая печаль, обида на тех, кто оставил его одного посреди зала. С этим ничего не поделаешь. И присутствие старших он Аленке не заменит. Но...       — Они любят тебя, — говорит Дима, — правда. Просто они сейчас стараются ради тебя же. Понимаешь? Чтобы ты хорошо проводила время и улыбалась. Они не забыли, они бы очень хотели прийти. — Он краем рукава бережно стирает слезинку у повернувшейся к нему девочки. — Тем более, твой папа же обещал прийти? Надо дождаться. Им было бы очень грустно, если бы они знали, как тебя расстроили. Не грусти, хорошо?       — Они правда любят? — всхлипывает Аленка.       — Конечно. — Не важно, даже если это ложь.       — Ла-адно. А ты ведь все равно посмотришь, Дим??       — Никуда я не денусь. Должен же я увидеть, какой ты будешь красавицей-Белоснежкой, — улыбается юноша, поднимаясь на ноги и беря вещи девочки. — Как ты только добежала с таким грузом. Пойдем, Артур Андреевич с ребятами совсем заждались нашей звездочки.       Они приходят в класс, и Аленку сразу обступают друзья, все становится хорошо. Дима приглядывает за ней краем глаза, а сам склоняется к уху Артура:       — Ее мать отказалась прийти, отец задержится, вот и расплакалась.       — Понятно, — отдергивается учитель поспешно. — Тогда сегодня нам нужно восполнить ей внимание.       — Побудем родителями на пару часов, — хмыкает Дима. — Хэй, Алена, подойди-ка, платье поправить надо!       Артур отвечает ему странным взглядом, но больше ничего не говорит.       Они выступают сразу после первоклашек. Актовый зал школы с большой сценой, но тесными рядами скамеек — взрослым зрителям приходится стоять, пока всячески наряженные школьники галдят на своих местах. Дима с Артуром расставляют пару декораций, начинают спектакль. Напоследок перед выходом Дима оглядывается на учителя и опускает маску, коротко рычит, замечая его улыбку, и шагает под яркий люминесцентный свет.       Нет у него актерского мастерства, но не так много нужно, чтобы изобразить пару жестов — на большее участие стали бы ворчать другие преподаватели и их классы. Дима мелькает пару раз, отыгрывая свою роль, затем возвращается за полупрозрачную занавеску в стороне от сцены, стягивает с оханьем маску.       — Торопишься, — окликает его Артур, уже в полной обмундировке. Диму прорывает на смех, стоит взглянуть: Дед Мороз, в красной шубе и с белой ватной бородой, а глаза все такие же, его глаза. Разнятся же образы, однако, а суть остается. — Нам еще фотографироваться.       — Вот тогда и надену, жарко!       Он с интересом наблюдает за остатком выступления. Где-то на середине приунывшая Аленка вдруг восторженно вскрикивает, чудом не руша сценарий, взгляд ее направлен в толпу и на вошедшего в задние двери скромного немолодого мужчину — папа пришел, значит. Дима вздыхает с облегчением. Он не знает, как бы утешал ее, не приди тот вообще.       Зал наполняется аплодисментами, как заливаемая молоком чаша; второклассники сияют, как солнышки, аж смотреть больно, переглядываются, хватают Артура и Диму за руки, кучкуются вокруг — общий снимок делает специально вызванный фотограф, и Артур насмешливо поправляет на Диме ушастую шапку, проводя ладонью по меху.       — Волчонок, — говорит он просто и весело.       Дима клацает зубами, демонстрируя всю свою суровость.       Отсиживают остальные выступления, а там и бегут обратно в класс. Столы расставлены, пластиковая посуда и кружки, аж два чайника и графин с холодной водой, полные вазочки печенья — рассаживаются дети в ожидании, новая сценка. Артур Андреевич, еще не избавившись от костюма и образа, задвигает речь по поводу того, какие ребята молодцы, что им стоит быть такими же хорошими в следующем году, и его покорный друг-тире-слуга Волк помогает разносить подарки. Кабинет наполняется гомоном, счастье плещет через край; Дима наконец-то стягивает душную маску. Ему мерещится, что вся атмосфера вокруг сверкает, ярко и без обмана. Красивее любых сокровищ и чище любых благословений. Новый год тоже может быть прекрасен, и Артур рядом кажется довольным — улыбка на губах, только глаза за стеклами очков смущенно прячут выражение.       Плевать, что будет потом. Сейчас Диме хорошо. И он умеет это «хорошо» ценить.