Яблоня и вяз

скрытая истина.

      Эйфория от праздника обрывается, как канатный мостик, падающий в пропасть. Когда второклассников разводят по домам, довольных и измазанных шоколадом, когда двери кабинета смыкаются за спинами, обещая встречу лишь в следующем году, и в этот момент становится отчего-то грустно. Школа еще не прогоняет Диму, но здешний мирок самоцветных улыбок и распахивающихся окон отвергает его, предлагая прийти позже. Единственный осколок, дававший ему краски, возвращается в общее бесцветное зеркало. Сезам захлопнулся, а Артур остался в нем.       Они прощаются просто и сердечно. Всего на пару недель, как сообщает Артур. «Ты наконец-то в зимней куртке, — одобряюще замечает учитель. — Теперь в ней и ходи. Увидимся в январе!» И все, будто прощался с коллегой или очередным родителем, а не с тем, кто вокруг трется добрый четвертый месяц. Даже странно. Дима кивает, не возникая, и желает Артуру не болеть. В глубине груди остается осадок, пересыпающийся барханами при каждом движении.       Для стаи тоже не важны кружочки и черточки в календаре. У них всех семьи, далекие от понятия «благополучные», и проводить с ними больше пары часов никто не стремится; вот кучкуются пацаны, собираются чаще обычного, они злы и подточены морозами, размахивающему над городом снежный веер. Метели ворохами сыпятся на непокрытые головы, загребают за шиворот простуды, но чихать хотели дикие собаки на эти простуды. Правда, «чихать» в буквальном смысле — за несколько дней до самого Нового года валится с температурой добрая половина компании. Дима говорит им поправляться, а сам пишет Артуру — спрашивает, не подхватил ли тот заразу. Мужчина почти сразу отвечает: нет, здоров, а как Дима?       «Никогда бы не подумал, что простое может быть таким ярким», — Дима гасит телефон и выдыхает облачко пара. Внутреннее тепло растворяется в зыбкой ряби воздуха, но холоднее не становится, будто ничто не может выветрить трепет из-под ребер. Скованное внезапной привязанностью тело отпускает душу, но что делать с цепями, если не желаешь их ломать? А на себе тяжело таскать, Дима не привык и не стремился. Они просто набросились на запястья и замкнулись. Не больно, но и не свободно.       Ему порой не хватает того самого персонажа из видеоигр, с которым главный герой ведет задушевную беседу, который объясняет правила игры и как себя вести. Или хотя бы понимающего товарища, с коим можно напиться до забытья и все выложить, зная, что наутро тот не вспомнит ни чужих жалоб, ни своих советов.       Дом совершенно пустеет. И без того как неживой, он становится мертвым. Едва слышно работает техника, поддерживаемая кровью-током здания, провода ластятся за спинами мебели, тайком друг другу передавая энергию, словно наркодилеры за гаражами. Дима впервые за долгое время вдруг решает навестить спальню отца, заглядывает. Эту границу он не перешагивал давно — не было смысла и желания. Зачем теперь приперся — хрен его знает, но раз уж он тут, хоть оглядится.       В спальне прибрано почти чопорно, все идеально разложено по местам. Минимум вещей: комод, шкаф и кровать, заправленная и чистая. Как будто неживое место. Когда здесь была мама, она украшала стены, а на комод ставила всякие сувениры и статуэтки, на стене красовалось зеркало — мачеха его сняла. Эта комната, бывшая ранее уютной и обитаемой, такая унылая и педантичная. Даже скучно.       Дима садится на кровать, не беспокоясь о том, чтобы ее промять, задумчиво вертит головой. Тут все изменилось, и в то же время осталось прежним. Места живут дольше людей, потому и имеют право смотреть столь надменно, нечего к ним за то придираться. Юноша встает на ноги и, не поправляя кровать, возвращается в свою комнату. Быстро одевается, не захватывая ничего, кроме обычного комплекта — телефона и карты. Выходит.       Он шатается по улицам, обходя точки сбора местных банд; дышит городом, пробираемый им до кончиков пальцев, наполняемый его призрачной жизнью до последнего капилляра — он никуда не спешит. Сегодня тридцать первое, и люди то потоком хлещут по дорожкам, то вдруг пропадают. Уже ночью они будут горланить и смеяться, рыдать и клясться в чем-то, чего никогда не исполнят. Диму же обойдет стороной, как сейчас он обходит стороной предвкушающих полночь жителей каменных ульев.       Он даже не особо удивляется, когда вокруг сгущаются сумерки. Начинается снегопад; невесомые хлопья мягко, как в подарочных шариках, опускаются, каждая замерзшая капля — со своим изяществом. Поглаживают они Диму по куртке и остаются с ним навсегда, на то «всегда», что составляет их короткую жизнь. Всему отведен свой срок, его не продлить. Дима не прожил и четверти своего века, Артур уже перешагнул треть. В этом им не суждено сравняться — ушедшие лета будут напоминанием о разнице. Но Дима не думает, что это страшно. По крайней мере, Артур серьезный и собранный, и Волкову, зачастую идущему на поводу своих эмоциональности и вспыльчивости, он может служить примером.       Зима может быть нежна не меньше весны. Юноша ловит ладонью несколько снежинок, и те, скользнув по жестковатой светлой коже, растворяются, единый след — вода, растопленная очевидным теплом. Бездумно Дима добредает до какой-то детской площадки, забирается по заснеженным ступеням и расчищает на горке место посидеть. Джинсы промерзают, не радуя тело, озноб пробирает до лопаток, но старшеклассник уверенно не меняет позу. Он свешивает ноги и смотрит на небо, подставляя щеки прощальным поцелуям декабря.       Нет места, в котором он мог бы находиться спокойно. Клал он все на свете на койтов да псов — у них можно перекантоваться, но там он ни разу не расслабляется. Нет места — или... Дима не собирается донимать его. Зато воспоминания отдаются привкусом лета, и становится гораздо лучше. Как будто он раньше не замечал своего одиночества, а когда заметил — уже не один. Почти. Как будто складывается односторонне, что у Димы кто-то есть, а у Артура все еще нет никого, настолько он не желает подпускать.       Ночь играет шаловливым мерцанием гирлянд и свечек на подоконниках. Обычно квартиры светлеют квадратами окон, но некоторые обитатели украшают сверх меры — на стеклах играют разными цветами декорации. Так даже веселее, но пропадает ощущение равновесия. Дима находится в стороне от мира и уже не может это не замечать. Принадлежность к обществу его не смущала — о той же репутации пекся в последнюю очередь — но есть вещи важнее, чем принадлежность. Следование традициям, желание быть «как все» — это чуждо Диме. Однако на секунду он старается представить себя на месте обычных, нормальных горожан. Тех, кто с нетерпением ждет праздника и готовит подарки, строгает салаты и заправляет майонезом.       Он достает телефон и открывает известный контакт, нажимает, не позволяя себе раздумывать. Отвечают почти сразу, как всегда.       — Да, — откликается дружелюбный голос.       — Это я.       — Да, я понял. — Он, вроде бы, улыбается. — Скучаешь?       — Вы один сейчас?       — Один.       — Могу я... прийти? — Он сейчас практически все портит. Забирается туда, куда нельзя, потому что субординация должна существовать хотя бы внешне, а вот Дима напрашивается в гости. Первый раз заявился, второй раз, третий пытается пролезть. Ученик так не поступит — хороший ученик. Но, во-первых, Дима по канонам плохой мальчик, а во-вторых — это ведь нормально для друзей? В названии их отношений Дима совсем запутался.       — Приходи, — с промедлением отзывается Артур. — Только у меня нет ничего праздничного.       — Ничего, — едва слышит Дима собственные слова. Он не ожидал, что мужчина согласится, еще и когда сам не собирался обижаться на отказ. Спокойно бы принял, так даже проще. Но Артур говорит: «Приходи», и он заведомо уже ждет. Удивление замолкает, как оборванная телефонная линия; Дима предупреждает, что будет через час-два, и убирает мобильный в карман куртки, ежится, втягивая голову в плечи, чтобы воротник колол подбородок. Вокруг в легком снегопаде дремлет нереальность, бесконечный бархатный сон. Даже небо бездонное, недостижимый черный купол без начала и итога. Его прохладные касания стынут в волосах, и Дима не пытается встряхнуться.       Слезая с горки — с трудом при этом отлепив примерзшие джинсы, он ориентируется на дом Артура. Цепкая память смиренно выстраивает маршрут, ночь заметает следы. В сумерках — лишь проблески сугробов под очами фонарей, искристых, как насыпи сахара, и единственный идущий человек. Вокруг ни души, но они и не надобны. Дима все, что ему от реальности требуется, может взять, как брал до этих пор, и только горечь трогает кончиком крыла сердце: раньше в этом мире не было Артура, правила обыденные могут ли на него распространяться?       Праздничного нет, но Дима и так не празднует. Он бы купил алкоголь, но не знает, как к нему относится Артур; проходя мимо торгового центра, почти закрытого за пару часов до волшебной полуночи, он все же заглядывает в него и шастает по магазинам, выискивая кое-что, а выходит уже с покупкой в картонной коробке. Кроме пакета с ней ничего нет. Налегке, широким шагом Дима добивает расстояние до нуля. Он был тут всего дважды, но помнит все до мелочей; в затемненном подъезде с подпаленными почтовыми ящиками звонит в потертую дверь. Когда та открывается, на лестничную площадку с порога хлещет широкий теплый свет.       — Привет, — улыбается Артур. Он в домашних коричневых штанах и свободном белом свитере с широким воротом и закатанными рукавами. Прозрачная тонкая оправа очков отражает полумрак подъезда и бледное на его фоне лицо Димы. — Проходи.       — Привет, — машинально повторяет Дима, изменяя привычному «здрасьте». Артур отступает, не отходя вглубь прихожей, чтобы потом прикрыть дверь, и на мгновение они соприкасаются плечами. Дима ставит пакет, стягивает куртку; за его спиной учитель щелкает замком. Чувствуется все же легкий стыд, и Дима глухо бормочет: — Извините, что навязался.       Артур заглядывает ему в глаза. Он стоит достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть перистые росчерки светло-зеленой радужки; в глазах вовсю расцветает весна — живая, оттаивающая понемногу от стойкой прохлады. Еще не согревающая, но уже теплая.       — Я даже рад, если по правде, — признается он. Улыбка затрагивает теперь и взор, не только полоску губ. — Давно ни с кем не праздновал.       Дима кивает, не находясь с ответом, и сразу проходит в основную комнату — ту, где уже бывал. Тогда, обоснованно болезнью хозяина, она красилась бардаком, хоть Артур и пытался прибираться, а сейчас царит порядок, все на своих местах. Видимо, перед приходом гостя владелец наводил чистоту; шкафчики закрыты, посуда сохнет, кофейный столик разгребен от бумаг, на нем стоит вазочка с печеньем. Учитель хлопочет, ставя чайник, когда Дима с подозрением протягивает:       — У вас ведь есть еда, верно?       Неловкое «хе».       — Есть яйца и хлеб, — оптимистично сообщает Артур.       — Вы этим питаетесь?! — Дима возмущенно скрещивает руки на груди, под смущенное посмеивание мужчины гневно взирает сверху вниз. — То-то вы такой худой! Сейчас уже поздно идти... ну вы попляшете! Сам кормить буду!       — Что ты, не стоит...       — Стоит! — Юноша замечает в отражении на дальнем окне их контуры, неожиданно ляпает: — Вы пьете?       Пауза секундная, но поймать ее не получается; глаза Артура как-то странно освещаются изнутри, будто в невинном вопросе мелькнуло нечто важное.       — Хочешь выпить? — вопросом на вопрос отвечает он. Становится стремно.       — Я не алкоголик, если что.       — Я так и не говорил, — поднимает брови мужчина. — Сегодня же Новый год. Я... редко пью. Но не против. Вино есть красное сухое, если хочешь.       — Ага, — не давая ни себе, ни ему времени на размышления, соглашается Волков. — Давайте.       Он торжественно принимает открывашку и саму бутылку; не отодвигаясь, Артур стоит рядом, наблюдая за ловкими движениями. Дима с силой тянет пробку на себя, та выскакивает; Артур прикусывает нижнюю губу. Плавно перемещаются на диван, к столику, с двумя прозрачными бокалами. Уже скоро грандиозный час. Все должно начаться заново, но Диме впервые не плевать, что именно он оставляет позади.       — Праздничного, вы сказали, нет, так что я сам принес, — говорит юноша, залезая в пакет и доставая коробку. Артур покорно принимает ее, лучась любопытством, и долго еще держит в руках, по-детски растроганно улыбаясь.       — Это подарок?       — Типа того, — пыхтит Дима. — С Новым годом, Артур.       — Спасибо. — Он так серьезен. Кладет ладони поверх коробки. — Мне очень давно не дарили подарков. — Точно пытаясь еще свести все в шутку, он добавляет: — Вот вино только получил от родительского комитета. Поздравления традиционные, в рисунках их детей искренности больше.       — Дети что-то дарили?       — Целую кучу рисунков. Я их все сохранил... — Артур слегка царапает короткими ногтями коробку. — Но от тебя получить — все равно другое.       — Может, раскроете уже?       Он взволнованно кивает. Уходит немного времени, чтобы распаковать, и на свет появляется она — елочка. Небольшая, сантиметров пятнадцать в высоту, с искусственными пушистыми веточками, украшенными белыми и серебристыми пластиковыми шариками, в декоративном серебристом горшочке. Скромный сувенир, который можно найти на любом прилавке в преддверии Рождества. Ничего фантастического. Но Артур держит ее словно хрустальное сокровище, способное рассыпаться вне защиты его ладоней — взор его светел и сияет. Дима аж смущается. Наугад вытягивает печенье.       — Погоди, — спохватывается Артур, не выпуская елочку из рук, — я же тебе заранее подготовил!       На обрывистое «А?» Димы он подскакивает и скрывается за пределами комнаты, скоро возвращается, держа в свободной ладони завернутый в красную блестящую бумагу предмет прямоугольной формы. Заинтригованный Дима принимает дар таинственный, держит на весу, растерявшись. Подарков не было дома с тех пор, как мама исчезла. Пальцы подрагивают, но справляются, разворачивая упаковку. Книга. Это книга! Сборник трудов известного историка. То, что Дима недавно скачал на телефон, но не успел еще начать.       — Подумал, что может понравиться, — так и сверкает Артур. — Ты ведь читаешь с экрана, а так будет бумажное что-то.       — ...спасибо, — отчего-то сипло выговаривает Дима. — Мне нравится... очень.       — Я рад!       На тихо работающем телевизоре — еще одна обновка, но спросить о ней не успевается — возникает лицо президента, и мужчина торопится прибавить звук. Речь Дима благополучно мимо ушей пропускает; он сжимает книгу, глядя то на нее, то на елочку, гордо установленную по центру столика. На праздник пьют шампанское, но им и так сойдет. С запоздалой озвучкой шевелятся губы:       — Не хотите на брудершафт?       На задний план отступает мельтешение, и Артур безоблачно подхватывает:       — О, как подтверждение дружбы? Тогда надо бы речь придумать... — Он берется за бокал с воодушевлением, даже не представляя, в каком сумбуре находится подопечный: — Буду краток. Ты сильный и надежный, далеко пойдешь. Справишься со всеми препятствиями, сколько бы их ни было. И я уже хочу это видеть!       Он достижим, он почти достижим.       — А я хочу увидеть, — пересохшими губами выговаривает Волков, — все ваши эмоции, от лучшей до худшей.       И подсаживается ближе. Под размеренный бой курантов, торжественно отмеривающий последние мгновения уходящего года, подводится лишь лоскутками известный итог. Руки переплетаются, локти задевают друг друга, и в равновесии замирают бокалы. По негласному сигналу головы запрокидываются, алкоголь жжет губы и прокатывается по горлу.       Вино горчит на языке летней спелостью, а Дима уже подается вперед, так, чтобы локти стукнулись слегка — вытягивает шею, опускает подбородок и накрывает рот Артура своим. Всего лишь невесомое прикосновение сомкнутыми губами, тепло и сухость, расширившиеся зрачки Артура в досягаемой близости; Дима опускает веки, целуя его коротко, совсем невинно, как никого еще не целовал. В мгновение, когда Артур, перехватывая ненавязчивость, поддается и размыкает губы, Дима отстраняется, в голове зыбкой занавесью стоит очарование, он не может соображать трезво – кровь стала подобна тому же вину.       — Традиция, — поясняет он неясно кому. Они взрослые люди, они должны понимать. Они понимают.       — Конечно, — как ни в чем не бывало отзывается Артур, покачивая бокалом. Цвета поцелуя в нем плещется алкоголь. Первая улыбка за наступивший январь: — С Новым годом, Дима!       — С Новым годом, Артур.       Слова на самом деле значат так мало. Волков раньше не пьянел так быстро, но вот голову его покачивает, мягко согреваются конечности, сердце, наоборот, бьется слишком истошно, Артур может его услышать. Ритм пронизывает тело, все вынуждая работать в своем темпе, мысли теряют форму. Это от вина или от поцелуя? Если бы Дима знал, что так отреагирует — просто касание губ, без языка, даже без вкладывания чувств — поступил он бы так?       Взгляд у Артура поблескивающий и кашемировый, точно потрогать можно. Он проводит ладонью по лбу с легким удивлением.       — Вы давно не пили? — интересуется Дима. Запоздало добавляет, улыбаясь: — И кстати, на «ты» теперь можно звать?       — На брудершафт пили — можно, полагаю, — тоже улыбается мужчина. — Очень давно... Еще в студенческие годы. Подбили однокурсники. Я не очень люблю алкоголь. Но реакции на него почти нет.       — Тогда мне не стоило предлагать.       — Все в порядке. — Полулунное мерцание его глаз наводит на ассоциацию никак не со смертным человеком. — Я бы не стал пить с тобой, если бы не хотел.       К чайнику они так и не прикасаются. Затекшие конечности Дима разминает, пощелкивая суставами; Артур убирает и споласкивает бокалы по обоюдному согласию, отказываясь от помощи. Им и того достаточно пока. Оглядываясь, учитель без интонации спрашивает:       — Ты не пойдешь домой?       — Там пусто, — отзывается Волков несколько невпопад. — На улице и то лучше.       — На улице не надо. — Он качает головой; свет над плитой навевает сновидения. — Может, останешься у меня? Полотенце, зубная щетка... и постельное найду. Могу постелить на диване, или кровать, если хочешь...       — На кровати спите вы, — поспешно отнекивается Дима, забывая новое обращение. Он отлично знает, что Артур готов ему всю спальню предоставить, а самому на диване ночевать, для него это практически правила гостеприимства. Таких жертв не нужно.       — Хм, в чем тебе лечь... У меня найдется чистая одежда. Растянутая, правда, но ведь и ты выше. Хоть по сложению не сильно различаемся. — Голова учителя и в таком состоянии работает, как машинка с вычислениями. — Футболка. Шорты. Не побрезгуешь?       Дима мотает головой. Он и правда не смог бы брезговать, а посмотреть на вещи Артура так близко — тем более удача. Алкоголь притупляет ощущения, и реакции шока нет, не вводит в заблуждение эмоциональность. Вопиюще необыкновенное событие — то, что Дима собирается ночевать у Артура, — не кажется странным. Настолько естественно воспринимается, что рука не поднимается отвесить себе оплеуху. Он уже наворотил дел. Смелость нельзя путать с опьянением, однако раньше Диме и не пришли бы все эти идеи, особенно теперь, когда голос звучит не отстраненно и совершенно трезво:       — Не парьт...ся с постельным. Я могу просто лечь с тобой.       Нечитаемое выражение Артурова взгляда окатывает волной.       — Не боишься спать в одной кровати с геем? — дразнит он с явной шуткой, но край бокала сжимает с силой большей, чем нужно. Зрение Димы обостряется до предела, и он до мелочей окружение через себя фильтрует.       — А ты против?       — Я... нет. Если тебя устраивает, то ладно. — Его голос, принявший более низкую и бархатистую тональность, разносится вкрадчиво, сразу достигая изнанки: — Пойдешь в душ?       — Угу.       Артур покорнее, когда выпьет, но практически не изменился. Пьяные всякие бывают: кто-то буянит, кто-то заваливается спать, кто-то становится раскованнее. Артур же такой же, как всегда. Только в его грациозных движениях появляется ранее не скользившая плавность, намеренная гибкость. Легкий шаг — тягучий, взгляды глубже его повседневно-поверхностных. Драгоценно, что Дима может находиться с ним сейчас.       Еще месяц назад он бы не представлял, что окажется в его душе. Дима споласкивается, вытирается заботливо уложенным махровым полотенцем. Прежде чем одеваться, застывает, уткнувшись в футболку на ладонях носом. Едва уловимый запах стирального порошка, вот и все. «Я совсем пьян», — вздыхает Дима про себя, поводя по ткани щекой. Чистит зубы — паста тоже нейтральная. От них с Артуром теперь будет одинаково пахнуть. Так приятно.       Мужчина уже расстелил кровать. Дима впервые в его спальне — тут тоже чисто, но совсем не так, как у отца. Душа живет в каждом уголке; есть на прикроватной тумбочке электронные часы, пара сувениров, а теперь еще и елочка. Кровать двуспальная, но одна сторона выглядит безупречной, вторая, ближе к часам, примята. Понятно, где спит хозяин и что он спит один. Артур, видя Диму, замирает с неопущенной подушкой и пытается собраться и что-то сказать, но Дима милостиво прерывает неловкость и садится на «нежилую» часть. Артур безмолвно — одним взглядом — благодарит и сам направляется в ванную.       Дима отодвигает одеяло, скрещивает ноги. Включена только настенная лампа — тусклый шероховатый свет не режет глаза. Постельное белье белое, по краям редкие геометрические узоры бледных тонов. Вторая подушка не взбита, и Артур ну точно предложит свою — это в его стиле. А в стиле Димы не согласиться, огрызнуться и лечь как есть. Вообще смешно: они не трахаться собираются, а Дима все равно волнуется. Если припомнить, он и не спал ни с кем просто так, без секса. Артур снова попадает в категорию «особенный» — хотя ни разу еще ее не покидал.       Шорты свободные, футболка мягкой тканью лежит на плечах, Дима слегка оттягивает ворот. Думать ни о чем не получается — он крайне расслаблен. Ловко же волка приручили.       Артур заходит, он в штанах и свободной футболке. На Диму не смотрит совсем; гасит свет, и шорох свидетельствует, что он уже в постели. Дима ложится, берет за край одеяло и укрывает их обоих. Пространство уменьшается до маленькой вселенной между двумя холодными телами; они лежат лицами друг к другу в полной темноте, дыхание сохраняется в расстоянии. Если Дима совсем немного вытянет руку, то коснется его руки. Если сдвинет колено, коснется его колена. Но он не шевелится — потому что еще одна смелость перейдет уже все границы, снисхождения не будет. Взгляд заволакивает дымкой, и Дима не видит глаза Артура, не видит даже, смотрит ли тот на него. И говорит хрипло:       — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — эхом отзывается мужчина.       «Хочу поцеловать его». Однако Дима не смеет — не потому что ему недостает отваги, а потому что всегда есть важный элемент, с которым нельзя не считаться. Этот элемент молчит, слышно его слегка подрагивающее дыхание, постепенно выравнивающееся. И хотя они не соприкасаются, Диме безудержно тепло. И вместе с тем сознание понемногу проясняется, возвращая в реальность, и стынет дрожью, до перезвона натягивая струны внутри. Сон отпускает, ворча на энергию, но и эта энергия болезненна, грызется, беззаговорочно прочищает мозг. Губы жжет, дурман выветривается, оставляя с ясным: «Я не могу так».       Дима думал, что способен на все, чего бы ни пожелал. Однако жизнь озадачивает его истиной неколебимой и одноцветной: он не всесилен, а его колючки и клыки не помогут в этот раз достичь цели. Здесь Диме уже не нужно сражаться. Нельзя взять такое силой.       Он ждет, лежа в темноте, а затем терпение иссякает. Стараясь действовать максимально тихо, Дима выбирается из-под одеяла, крадется в ванную, чтобы забрать свои вещи, быстро одевается. Он запирает дверь за собой запасными ключами, перескакивает ступени, торопясь наружу. Новый год только отгремел, и снег в некоторых участках усыпан цветастыми внутренностями хлопушек, лентами, блестками. Периодически снуют по сторонам переулков люди, спешат праздновать, весело начать то, что и без того не способны закончить, и Дима лавирует между ними, остается на какой-то левой детской площадке.       Диму не тянет к людям. Они ему не интересны по большей части, чужды, им плевать на него, ему плевать на них. Для всех это нормально — пусть и сам Господь, существуй он, отвернулся от Волкова годы назад. Никому в этом чертовом мире не удавалось подобраться близко к бдительному Диме, кусачему, злому. Никому он не позволял даже рядом стоять толком. Не думал, плохо это или хорошо — просто так было.       Артура это не остановило. Неприметный, не самый выдающийся, лицемерный в своем внешнем спокойствии, он вдруг оказался рядом. Не пытаясь сломать, не пытаясь предать. Не прося меняться, но побуждая к этому. Первый и единственный, кто смог Диму тронуть. Не как учитель. Не как друг.       Даже слово подходящее не получается подыскать.       Диму никогда не тянуло на парней. По крайней мере, он не пробовал. Спал с девушками от случая к случаю — сухая сделка на пару часов, но ни одну из них толком не запомнил. С таким раскладом, может, и должно испугать, что избранником в итоге стал именно мужчина, на восемнадцать лет старше, обычный учитель началки, но... не страшит. Дима уверен в своем мнении: не плохо и не хорошо, раз так вышло, значит, так правильно. Одно он понимает ясно — Артур нужен ему. Именно Артур. Это не может быть никто другой. Быть с ним. Любить его, спать с ним, видеть его каждый день. Понимать его.       Забавно, что действовать привычно недопустимо. Дима закуривает, горча воздух, закашливается с поспешности. Нервы как-то по-другому срывать надо, но он и не курил в последнее время. Многое меняется, Дима и сам меняется, замечая это за собой. Артур одним своим присутствием вытаскивает наружу лучшие его качества, дает им развитие.       И благодарность Димы — в этом? В поцелуях, в объятиях, в ночи в одной кровати? Он знает, что Артур одинок, совсем замерз, исчерпал в себе жизнь. Что Артур предпочитает мужчин и давно ни с кем не был. Такова благодарность Димы — давать себе волю, утолять физическое за счет душевного?       Дима всегда может взять его силой, и Артур не будет сопротивляться. Но тогда все станет стократ хуже и уже никогда не будет хорошо. Брать без спросу выйдет что угодно, но не людей, и одни чувства оттока не дадут. «Осторожнее, — твердит себе Дима, изгнанным из праздника бесом темнея на фоне светлой площадки. — Впредь осторожнее». Любит он или нет, теряет важность, потому что это все равно не может быть оружием.       В небо поднимается сигаретный дым — ни ветерка, снег смелеет, все ускоряясь, хоть и опадая так же мягко. У Димы сквозит в груди и индевеет в сознании. Он уже думает, что пора возвращаться (и заодно перелечь на диван от греха подальше), подходит к ограде, собираясь покинуть площадку - сталкивается с резко освещенным человеком.       — Вот ты где, — охает Артур. Он собирался, похоже, второпях, и поверх осенней куртки накинут широкий шарф, в нем утопает лицо. Румянец нанесен морозом на скулы и нос, очки отражают фонарь. Дыхание слегка прерывистое: быстро шел. Артур хочет продолжить, но замирает, проницательно подмечая горькую задумчивость в юноше, и вместо этого тоном теплым, как оставленные одеяла в маленькой спальне, предлагает: — Давай вернемся.       Не очень здорово, что Дима сбежал, ничего не объясняя. Здорово, что Артур его нашел. Волков выдыхает последнее облачко и ломает сигарету: она больше не понадобится.       — Ага. — Он возвращается не к себе, но как будто все правильно.       Дома они снова раздеваются. Квартира погружена в сумеречность, контуры предметов размываются тушью. Свет никто не включает, а о диване Дима уже не заговаривает. «Настоящий подарок — не книга, а само сегодня», — решает он про себя. Наскоро меняет одежду на пижаму в ванной и заходит в спальню. Они снова ложатся спать, и Артур, будто чувствуя, что Диме не нужен сейчас разговор, молчит. В полном мраке, топящем спальню, одни пальцы ложатся поверх других, едва касаясь, но соединяя каналом безмерной теплоты. Словно он так говорит: «Я рядом».       Дима никогда не сможет его принудить.       Что ж, если так... Дима опускает веки — все равно лицо мужчины напротив не рассмотреть. И если скоро будет мучительно стыдно за всю эту ночь, то хоть сейчас он ею насладится.       За окнами вовсю гуляет наступивший январь.