Яблоня и вяз

горечь.

      Дима чутко спит, а потому пробуждение следует сразу за восприятием звуков — рядом что-то слышится, и сознание быстро встряхивается, Дима разлепляет глаза. Последний день декабря, вино, поцелуй, ночной холод, ладонь поверх ладони. Веки поднимаются, а в голове вот чисто и спокойно. Море смирно лижет прибрежную полосу, мелкие волны лениво ластятся друг к другу. Через шторы пробивается серебристый утренний свет, синенькие полоски на экране электронных часов указывают на девять. На облачном фоне комнаты живой силуэт лишь один — застыл, склонив голову.       — Извини, разбудил? — проступает через безмолвие спальни тихий шероховатый голос. Он звучит глуше обычного: то ли потому что Дима не до конца проснулся, то ли потому что вчера пили. Не так много, но ощутимо после долгого перерыва.       Отвечать нет надобности. Волков приподнимает руку, потирая глаза. Он лежит на боку, укрытый одеялом аж до плеч, в той же позе, в какой засыпал — ничего необычного. Вернее, необычного бы не было, если б он находился в своей комнате или комнате кого-нибудь из пацанов. А это спальня Артура. Память ничуть не подводит, выводы получается сделать. Дима отрывает голову от подушки. Мужчина сидит рядом, успев сменить ночные штаны на обычные домашние. Он в той же футболке, но выглядит по-другому.       — Можешь спать дальше.       — Уже проснулся. — Юноша давится зевком. — Тоже встану.       — Хорошо, — не перечит Артур. Он забавно сонный: взъерошенный, короткие волосы торчком. Без очков еще и беззащитный; глаза полуприкрыты, потрескавшиеся губы сухие. Он умильно щурится, но не пытаясь разглядеть, а рассеянно, приходя в себя постепенно. Каждый выдох приближает к пробуждению. Дима садится в кровати, не оттягивая одеяло, и зарывается рукой в собственную шевелюру; голова не болит, тяжести не чувствуется. Он так выспался, словно неделю отдыхал от мирских забот, а не несколько часов, и так сокращенных беспокойной ночью. Не возникает и желания отдернуться, от Артура глаз не отвести. Все не так, как обычно. Дима не помнит, чтобы раньше позволял себе со спокойной душой отдохнуть рядом с кем-то.       Артур на него не смотрит. Дима сначала тормозит, затем с легким смешком, не успевая подумать, прежде чем сказать, дразнит:       — Вас что-то смущает?       — Вовсе нет, — серьезно отзывается Артур, в этот раз бросая короткий взгляд, как бы вместо него говорящий: «Не о том ты думаешь». — Это нормальная утренняя реакция. Организм у тебя молодой.       Он широким жестом раздвигает шторы. Свет снаружи и впрямь еще блеклый, неуверенно топчется на подоконнике: стоит ли беспокоить людей напоминанием о новом дне? Первое число января, первый день наступившего года, нужно врываться восторженно и ярко — но день робеет, кутается в снежную шаль и молчит. Светотень из мягкого пепла расчерчивается в жесткие границы; футболка Артура чуть спадает с плеча, и он машинально ее поправляет.       — Приходи на кухню, — предлагает он, подавляя зевок. Оставляет Диму одеваться, а сам покидает комнату. За тонкой стеной его шагов не слышно, зато спустя несколько минут и второй стук двери в ванную звучит поставленный закипать чайник. Дима шастает до ванной, умывается, поглядывая косо на себя в зеркало: такой выспавшийся и бодрый, Землю бы обогнул в два присеста. Сильно отличается от заспанного и помятого Артура. Кажется, он не из тех, кто легко встает по утрам. Еще одна мелочь из тех, что так ничтожны, но так важны. Дима залипает на две зубные щетки в специальном стакане, потом шлепает себя мокрой ладонью по щеке и тянется к полотенцу.       Когда он выходит в главную комнату, тут же сталкивается с все еще растерянным, но постепенно обретающим фокус взором Артура. Мужчина уже нацепил очки, но былую собранность и повседневную энергию они ему не вернули — такой же встопорщенный, как воробушек. Если взлетит, точно во что-нибудь врежется. Дима подавляет приступ поднявшегося со дна души тепла, но остатки его эхом отзываются в кончиках пальцев. Артур в таком образе — домашний и совсем не как учитель — выглядит весьма мило, другого слова и не подобрать. Желание обнять его разгорается с новой силой, и бороться Диме приходится уже не только со своими мыслями, в которых и так Артура слишком много, но еще и с телом. Вокруг сплошные предатели.       — Надеюсь, ты не против яичницы с беконом? — еще плохо проставляя интонации и неспособный придавать им энергичность, интересуется Артур. Он колдует над плитой, сердитая сковородка шипит на свое содержимое. Дима мотает головой, становясь рядом. С такого расстояния от мужчины исходит тепло, как будто он превратился в живую батарею. Видимо, мешает этому теплу распространяться строгий рабочий костюм, как барьер мага или латы на теле рыцаря. Не душно ли в нем, не тесно ли? Ведь так Артуру куда лучше. Сухие губы его размыкаются в неосознанной улыбке: — Надо же, обычно на раскачку полчаса уходит. А сегодня прямо сразу встал. Спасибо за вечер, стало быть; твое присутствие хорошо сказалось.       — Тебе спасибо, — отзывается Дима, напряженно разглядывая, как плавятся в масле полоски бекона. Он уже решил, как к Артуру относиться. И не развяжет себе больше руки. Да и стыд пробирает ознобом: словно нечестно вот так думать об Артуре в физическом плане, это будто преуменьшает духовный. Хотя он прежде всего в духовном и нужен.       Называть преподавателя на «ты» непривычно, но нравится — язык ласкает обращение, приятно согревает голосовые связки. Чайник шумит горделиво. Дима разливает по кружкам кипяток и бросает пакетики, пока Артур раскидывает по тарелкам восхитительно пахнущий завтрак. В молчании ровном и гладком они действуют слаженно, уточнения бесполезны. Уровень восприятия, что ли, новый?       Они усаживаются завтракать, и хозяин квартиры при этом хлопочет непоседливой курочкой — то осведомляется, нужен ли Диме кетчуп, то требуется ли нож. Это даже забавляет; не сдерживаясь, Волков задорно произносит:       — Редко у тебя гости, видимо?       Мужчина застывает, поглядывая на него из-под полуопущенных ресниц.       — Ты первый, — признается он легко.       — ...в смысле?       — Я никого раньше не звал. Еще с тех пор, как Маша уехала. Это... — Он морщит лоб, хмурит ломкие брови. — Лет десять точно прошло.       — А как же друзья? — осторожно спрашивает Дима, цепляясь за вилку как за трос. — Коллеги?       Артур равнодушно пожимает плечами:       — Я ни с кем не общаюсь особо. Тем более настолько близко, чтобы к себе водить. — Точно считывая мысли, он добавляет: — Кроме Маши ни с кем и не жил. Все не так просто. — Его глаза, наконец-то не прячущие выражение за заслонами, яркие и выразительные. Куда выразительнее, чем он позволяет себе быть в обстановке школы. — Длительные отношения для человека вроде меня... не так свободно.       Он ни с кем не жил, значит, именно как с партнером. Дима остается доволен — зато ревность беспричинна и может не бунтовать внутри. Разумеется, Артур никому не принадлежит, но было бы неприятно все равно. Когда мужчина уже поднимается на ноги, наклоняется, собираясь взять тарелки, Дима коротко произносит:       — Ты мне нравишься.       Внимательный взгляд из-за очков. Он принимает заявление серьезно, не сомневаясь в Диме и не пытаясь свести все в шутку, и такое обращение — высшая мера похвалы.       — Больше не говори об этом, — безо всякой интонации просит Артур.       Нервы дергаются где-то в коленях.       — Ладно.       Как будто ничего и не случалось, мужчина собирает посуду и складывает в раковину. В его фигуре нет ни намека на напряжение, пластика не натягивается в угловатость. Услышал, но не принял, так это называется? И вроде внешне все обычно, Дима сердцем чувствует — что-то не так; причину понять разве что не может, а ведь это главное. «Он наверняка думает, что со мной теперь делать», — в замешательстве осознает юноша. Он не в самое лучшее положение учителя поставил. Вот придурок, знал же, а все равно не сумел не попробовать! Вновь возникает желание сбежать тупой башкой в стену.       «Попытка не пытка? Нет, еще какая».       — Спасибо за все. — Дима ловит его за запястье и заглядывает прямо в глаза, одним желанием невинным и открытым, и потому, возможно, Артур и не вырывается. В три слова вкладывается все, и уже это Артур не может отрезать, как хвост у ящерки, не может отрицать. «Хотя бы благодарность ты прими» — и он принимает.       — Не за что. — Губ касается улыбка. — Ты всегда можешь ко мне прийти.       — Я знаю.       Первое утро нового года заканчивается, когда Дима одевается, провожаемый до порога. Он прижимает к груди книгу, оглядывается на мужчину и крепко пожимает ему руку — это последнее, самое доступное прикосновение, какое он может позволить сейчас. Улегшаяся буря в груди отзывается пеплом, осыпается между ребрами невидимо и безостановочно. Дима весь рассыпается, незаметно подметая волчьим хвостом дорожку праха за собой. Артур это не примет — и демонстрирует это честно. Значит, нет смысла и его донимать.       Дома пусто и так же холодно, но юноша чувствует себя согретым, переполненным этой теплотой от ногтей до корней волос, так и лучится ею. Ему не нужна ни стая, ни алкоголь, ни сигареты, ни даже банальный секс; ему нужен единственный человек, который сумел вытащить эту потребность в теплоте наружу. Добил, доломал, а сам ладонь поверх ладони клал. Дима садится на кровать и оглядывается. Он думает, что пора бы чем-нибудь стены заклеить.       Дни снова тянутся, но в этот раз они длиннее всех прочих. Даже осенняя неделя каникул не была так утомительна, а эта пустая последовательность будней погружает в пучину уныния. От скуки хочется повеситься: как бы Дима ни убивал тоску, ощущение, будто всего недостаточно. Он шатается по районам, влезает-таки в несколько драк, отсиживается ночь в местном отделении полиции, читает и снова читает, понемногу берется за подготовку к экзаменам. Всего мало. Без наполненности школьных будней ему нечем заняться; детские голоса уже стали привычным дополнением, и без них слишком тихо; не видно энергичного силуэта в коричневом пиджаке, а без него вообще все напрасно.       Дима живет интервалами. Теми отрывками, что он ценит. Остальные часы тонут для него в сумерках, бессмысленные и бесцветные, так что он не сильно удивляется, что считает дни до начала учебы. Хотя бы можно будет чем-то себя развлечь, там и Артур будет. Писать ему нет причины, да и о чем говорить — Дима не знает. Хочется одновременно спросить о столь многом, что общая нить попросту теряется.       Спустя несколько дней после праздника телефон снова звонит, удается вдруг понять, кто пытается дотянуться, не глядя на экран. В этот раз, разве что, голос Артура звучит ниже обычного, всеми силами прячет волнение, но именно этим себя выдает.       — Привет. У меня есть к тебе один разговор... Не хочешь встретиться?       — Хочу, — моментальный ответ. — Где и когда?       Он увидит Артура до начала учебы.       — Как тебе удобно.       — Мне удобно всегда. — Дима вздыхает: вроде бы и настойчив, а все равно за вежливость держится. Манеры вросли в Артура, опутали диким лозами. — Приду, когда скажете.       — Тогда... Эм-м, помнишь кофейню, где мы были осенью? Часам к пяти можешь подойти завтра?       Дима соглашается. Перед взором стоят красные листья, разговоры впервые не об учебе, речи о принятии себя. Конечно, он помнит то заведение, доберется легко и не потерявшись. Уже завтра они снова увидятся. И причина не столь важна — Дима уже встречи ждет. Остаток дня едва ли ощущается.       Зимой парк выглядит совсем иначе. Да и сама кофейня к празднику преобразилась; еще не убранные украшения пестрят новогодними красками, на безупречно чистых стеклах расклеены узоры и снежинки из блестящей бумаги, под потолком — гроздья искусственной рябины, у дверей рождественский венок. В оформлении часто перебарщивают, но здесь всего в меру; гармоничная атмосфера маленького уютного местечка привлекает людей, и Дима не удивлен, что тут и в послеобеденное время есть посетители. Не так уж много, но и не пустынно.       — Добрый день, вы бронировали столик? — подлетает официантка. Наугад Дима называет свою фамилию, сотрудница кивает: — Да, Волков — это тот дальний. Добро пожаловать!       Значит, Артур забронировал на фамилию Димы. Знал, видимо, что юноша раньше придет, приятная предусмотрительность. Сам учитель еще не пришел: до встречи минут пятнадцать. Дима пока усаживается на то же место, где был в прошлый раз, вешает куртку на спинку стула, заказывает латте — Артур ведь его берет обычно. О чем же таком он хотел поговорить, что не дождался начала семестра, еще и так взволнован? Могло ли что-то произойти? Дима ломает голову, а сам смотрит в окно — и там узнает быстро шагающий силуэт. Скоро Артур появляется в самой кофейне, сразу замечает Диму и торопится к нему. Надо пожимать руки по эталону, встречая товарища, но Волков не хочет так принижать их отношения; они обмениваются устными приветствиями, и Артур садится.       — О, уже заказал? Спасибо. Как год начался?       — Обычно. Книга, которую в... ты подарил, нравится.       — Хех, тогда я рад. Как... отец?       — Неделю уже его не видел. — Говорить об этом выходит на изумление легко, хотя с любым другим было бы проще себе глотку перерезать, чем вообще эту тему поднять. — У него свои дела.       — Понятно... — Артур постукивает пальцами по столу, не натягивая на себя личину полного самоконтроля хотя бы сейчас, вне школьных коридоров. С расстояния его глаз не видно, и Дима довольствуется лишь лицом. Настроение поднимается по шкале уже от того, что он рядом — наивно; Макеев потягивает свой латте, затем ставит чашку и, серьезно и с легкой тревогой, произносит: — Я должен кое-что рассказать.       Дима кивает. Все к тому шло, так что он уже весь во внимании. Прекращая ходить вокруг да около, учитель признается напрямик:       — Я нашел твою мать.       — Что? — хехекает юноша. Смысл фразы доходит через секунду, он вздрагивает, повторяя уже растерянно: — Что?       — Я нашел твою мать, — терпеливо проговаривает Артур. — Виктория. Это точно она, можешь не сомневаться.       — Как...       Дима цепляется за стол, пустым взглядом упираясь в мужчину. Непонятно, что он чувствует — все нутро перекрыл шок, не позволяя прорваться ни эмоции, и сумбура так много, что нет совсем. Закупорились сосуды, перекрылись выдохи, Дима ничего не слышит, не видит и не чувствует. Его словно навзничь опрокинули, приложив головой; непослушным голосом, вдруг потерявшим всякую тональность, он покашливает и бросает: «Как?».       — Ты говорил о ней так, что я решил попробовать, — раздается со стороны. — Запросил данные о том разводе. Друзей и правда нет, но родители второклашек меня ценят, один юрист из них помог. Она была ближе, чем ты думаешь. Я успел переговорить, и она очень хочет тебя увидеть. Она в больнице, ей плохо...       — А мне, значит, хорошо? — Волков сам вздрагивает, когда эти слова звучат от него самого. Как будто и отвешивает, и принимает затрещину. Струны в груди протяжно гудят, от боли слепнет взор; под ураганами ломаются деревья, даже самые крепкие из них, вырываются они с корнем, теряют листву. Хаос обхватывает тысячами черных лап, впивается в когтями, рвет. Голос скачет: — Зачем? Зачем ты?..       — Дима... — Артур перехватывает его кисть, сжимает в своих ладонях, но от падения в пропасть в этот раз не спасет и его тепло. Юноша видит только его глаза, страдающий взгляд, прямо перед собой, с преодолением всех препятствий: боль Димы Артур целиком и до капли на себя желает взять, отказываясь понимать, что это невозможно. Дима пытается вырвать руку, но Артур сжимает пальцы крепче — силы в нем больше, чем внешне проявляется.       Трясет. Холодно. Жарко.       — Зачем ты это сделал?!       Для Димы мать стала призраком, неживой картинкой. Ее не надо было претворять в реальность, почему именно Артур, почему это решил сделать он?! Дима не настолько слаб, не настолько ничтожен, какого хрена Артур возится с ним, это слишком!       — Тебе это нужно, — с тихой уверенностью говорит мужчина.       — Да с чего ты взял?! — Диму колотит, словно по оголенным нервам пустили ток. — Не это, мне нужно не это! Что ты... О чем ты...       — Я лишь хочу облегчить твою боль, — еще тише, но не менее твердо отзывается Артур.       — Да не надо ее облегчать! Не так! Какого хуя ты решил без меня?..       Рывком Дима освобождает руку. Энергия резко покидает его, злость оставляет в звенящей глухоте. Все так мало стоит, а платить приходится много. Юноша встает из-за стола; Артур не двигается, но просит глухо:       — Встреться с ней. Она тяжело больна и хочет тебя увидеть.       — Ей плевать, хочу ли я, — отрешенный вздох.       — Прости. — Но вряд ли он ощущает вину, а выражение пытливое и печальное — в его масках впору запутаться. «Что из того, что ты делаешь, ты хочешь делать на самом деле?» — сказал бы Дима, но молчит. Надевает куртку и выходит. Кофейня, в которой ему однажды сказали, что он не неправильный, становится местом, где он неправильно поступает. Все как и предсказывал отец: отродья остаются отродьями. В реальности, в которой мать сбежала, бросив сына с психопатом, нет и шанса, чтобы она о том пожалела.       Ему не верится в правдивость происходящего. Мама жива, и Артур говорил с ней. У Димы столько случилось за восемь лет, он перенес столько, сколько и за двадцать не укладывается — не оглядываясь, не опираясь на прошлое, не позволяя себе на него надеяться. Он вытерпел полжизни избиений и презрения, он все выдержал! А где все это время была она?!       Ее не было. Мама просто исчезла, оставив ребенка после травмы разбираться с огромной проблемой, бурно реагирующей на само его лицо и бьющей ремнем ради сомнительного отдыха от стенаний. Дима никогда не пытался мать найти. Он не искал ее помощи, не молился на ее образ, чтобы тяготы пережить. Он везде справлялся сам!       У него уже давно нет матери.       Зачем было ее возвращать?!       Волков внезапно приходит в себя, едва затормозив перед автомобилем. Светофор мигает проклятым алым, сигналы разрезают неподвижный мороз. В маленьком переулке посреди проезжей части водители видят в свете фар черную тень поджарого всколоченного волка — зверь среди города, зверь в обличье человека, зверь, о котором никто не заботился — и который потому не может отличить заботу от притворства. Сзади слышатся недовольные окрики («Совсем молодежь безбашенная стала, несутся не глядя!»), Дима смотрит в глаза автомобиля. Еще одно существо без души, но лишившее душ и друга, и семью. Все могло решиться тогда, но решилось в сторону жизни; если бы Дима погиб, он бы все это не переносил; его время замкнулось бы на счастливых буднях. Он бы... просто умер.       «И не встретил бы Артура».       Сигналов все больше, они пачкают зиму в свой антрацитовый, а Дима смотрит — и сходит с дороги.       Вспоминается разговор еще недавний, на очередной из перемен. Тогда Артур спросил, верит ли Дима в Бога, и юноша ответил, что нет. Только добавил: «Но знаю, что Он существует. Он — тот, ради которого отец встает на дыбы, так что это все равно что его поступки». Отец оправдывал свое неистовство верой. Чем может оправдать себя мама? Страхом, обидой, глупостью? «Тогда она не знала, что отец начнет бить тебя», — шепчет намекающе внутренний голос, но Дима стискивает зубы и мотает головой. Она не могла не догадываться, что у всех поступков есть последствия, и эти последствия тем страшнее, чем страшнее ошибка. Разве что платить пришлось не ей, а Диме. Собственной шкурой, кровью, синяками и отеками, следами ремня на тонкой коже и дымом в легких, когда пытался перебить боль удушьем.       «Она ничего об этом не знает», — однако Дима затыкает голос изнутри. Невыносимо, когда твоя совесть (если это, конечно, она) говорит тоном Артура. Зачем Артур вмешался? Это не его дело! Не хватает ему проблем, будет руки сажей Димы пачкать! Отродье развалившейся семьи, и без того невесть за что приласканный, он не требует ничего делать для него. Артур сказал, что ему встреча с матерью нужна, но он ошибается.       Если за столько лет мама сама не попыталась поговорить, то ей не было нужно. А Дима привык справляться один, не нужно и ему.       «Я не просил тебя нырять к моему дну». Дима выдохами мерит расстояние, мгновения растянуты и сжаты до предела, будто хитроумная шутка ученого-физика. Город молчит грузно, небо падает потолком, неотвратимо приближаясь к вершинам домов, и явь меркнет, загораясь уличными фонарями, и искристыми сполохами пытаясь дать отпор рано наступающей ночи. Дима никогда себя не любил, но не осознавал, что все это время себя ненавидел. Настолько, что сама ненависть и превратилась в клыки, когти, колючки — они пугали окружающих, но ранили только Диму. Если отец срывал гнев на других, то Дима, учась на его грехе, вгрызался в собственное «я».       «Я не просил тебя о помощи». А если бы мог, попросил бы?       Мама жива, и она в этом городе, какая гнилая радость, какое счастье. Ей не хватило стыда даже уехать, раз все равно бросала на произвол судьбы остатки семьи. Она осталась тут, а теперь чахнет в больнице. Пусть загибается, призраков не жалко. Но от одной мысли, что она реальна, что она действительно в этом мире есть, становится так плохо, что живот поджимает и сводит судорогой мышцы. Дима забыл ее намеренно, чтобы больше не было больно хотя бы из-за предательства. А тут приходит Артур и так запросто напоминает.       Зачем. Зачем. Зачем. Дима шарит по карманам, но не находит сигарет. Только мобильный телефон; силясь как-то отвлечься, включает его: на дисплее — три пропущенных вызова и одно сообщение. «Я понимаю, нужно время подумать. Если что, я всегда рядом».       Волков со свистом выдыхает, и облачко мороза рассеивается над его опущенной головой. Какого черта ты такой добрый, если за это ничего не будет. Прекрати уже...       Под ногами обнаруживаются ступени, и Дима поднимает голову. Он добрался до территории маленькой местной церкви — аж смешно становится. Не ища дороги, он пришел к одному из тех безликих созданий, ради которых спасают и губят. Тихий храм посреди города, летом со стрижеными кустами, сейчас дорожки от снега расчищены. Светлые постройки, силуэты людей у колокольни. Дима бездумно разглядывает крест на куполе главного здания, а потом плюет на все и идет внутрь.       В церкви спокойно. Не просто тишина здесь разливает сумеречный бархат, а именно умиротворение простирает объятия — ненавязчиво и скромно приветствует, позволяя к себе присоединиться. Даже воздух чище. Невысокие своды, иконы и свечки. Дима застывает, запоздало вспоминая, что ничего не помнит о правилах поведения в церкви. Но его никто тут не корит, никто не смотрит с презрением или недовольством, хотя он здесь выделяется так же, как везде.       Отцу не хватило этого Бога, и он пошел искать нового. Самого жестокого, который оправдал бы его ненависть. Самого беспощадного, чтобы отец тоже мог сгореть. Самого из них несчастного. Отец махнул рукой на то, что у него еще остался сын, не пожелал делать его своим утешением. Диму с детства окружали предатели, он ребенок предателей, сам вряд ли будет кем-то лучше. Только вспоминаются глаза Артура, задетого там, на советской кухонке треклятым гомофобом — нет, Артура Дима не может предать.       Он не хочет видеть мать, почему же этого для него хочет Артур? В смятении юноша поднимает лицо на скромный алтарь, закрытые двери в таинство. Там, где молятся особенные. Отец наверняка причислял себя к таким, иначе не вел бы себя как последний мудак. «Небес нет, Господь — в человеческих кознях, зачем люди тогда сюда приходят?» — думает Дима мрачно, оглядывается и внезапно решает: из-за того же, из-за чего пришел он. Здесь спокойно, вот и весь секрет.       Так легко менять одних богов на других. Дима отворачивается и шагает прочь. Он уже знает, куда направится, так что шаги его торопливы, дыхание учащается. Он почти бежит. Знакомые закоулки кажутся чужими, и он быстро поднимается по обшарпанной лестнице к родной двери в квартиру, из которой с таким удовольствием каждый раз уходил.       Сегодня вечером отец дома, и Дима это знает. Игнорируя шипение мачехи, он проходит прямо к спальне, открывает дверь и стоит, прислонившись плечом к косяку — не опираясь, а лишь бы касаться чего-то материального в этой зыбкой реальности. Отец стоит на коленях перед зашторенным окном и молча молится; прерывает послание своему дьяволу, поворачивает голову. Выражение его ничуть не меняется, хотя взор все такой же прямой и холодный. Жесткие черты лица грубо отесывают скулы; если бы его не портил фанатизм в сомкнутых губах и морщинах под глазами, он выглядел бы гордым, по-волчьи гордым, статным вожаком. Эти черты Дима унаследовал от него, Дима тоже так сверкает темными очами и поднимает подбородок, и пахнет от него так же. Дима — его сын. Подобное не изменить.       Если бы он мог выбирать семью, выбрал ли бы он другую? Как ни странно, ответа на вопрос не существует. Дима никогда не баловал себя фантазиями о том, чего не могло априори быть. Какая разница, как бы все сложилось, если сложилось так? Мечтами сыт не будешь, они и от отцовской руки не защитят. Волков-младший глядит на Волкова-старшего и впервые за долгое время не чувствует к нему ненависти.       — Скажи, ты пытался найти маму, когда она сбежала? — спрашивает Дима непрерывно. Черные топазы отражают темноту, блики на их гранях почти незаметны.       — Покинь мою обитель, грешник, — глухо отвечает отец, не двигаясь ни на миллиметр.       — Все-таки пытался? Значит, не нашел... – Дима тоже не шевелится, только грудь его равномерно вздымается и опускается. К этому мужчине он ничего не чувствует: ни страха, ни жалости. Может, только некоторое презрение. — Понятно. Потом проще стало свихнуться, да? — Он выплевывает: — Слабак.       Отец быстро встает на ноги, но Дима не пытается отодвинуться; ладонь плашмя бьет его по щеке, так, что голова дергается, но плечи даже не вздрагивают, и сосредоточенный взгляд юного волка остается таким же насмешливым и надменным.       — Убирайся со света, отродье! — рычит отец, но победа не за ним.       Неясно, слышал ли он Диму, воспринял ли его слова. Сейчас многое вообще неясно, и на то повлиять Дима вряд ли сможет: сбившиеся шестеренки в голове родителя он не сможет правильно построить, не механик же. Но он хоть попытался. Поговорил. И пусть слова ушли в пустоту — нечто важное внутри мерцает отголосками.       Выходя на лестничную клетку и опираясь на ржавые грязные перила, Дима звонит единственному дорогому своему человеку.       — Привет. Извини, что сорвался. Я хочу встретиться с матерью. Поможешь?